Иногда такая опечатка меняет весь смысл произведения. Одна переводчица с ужасом обнаружила, что смысл переведенного ею рассказа был извращен одной-единственной буквой. Вот как это произошло.

Рассказ – пера одного из американских писателей, не помню кого именно – сводился к тому, что бедную девушку, дочь смертельно больной матери, соблазняет циничный миллионер. Он обещает ей златые горы, но порядочная девушка холодна к его посулам. И тут миллионер прознал про ее слабое место – больную мать – и пообещал девушке огромную сумму на лечение матери, если та проведет с ним ночь. Кульминационная фраза этой сцены звучала так:

– Да! – сказала Мэри.

В изданном тексте черным по белому стояло:

– ДО! – сказала Мэри.

Комментарии излишни.

Иногда я думаю, что за учителя были у наших корректоров, редакторов и наборщиков. Мои подозрения, что неправильнописанию их учили в школе, вполне оправданны, если вспомнить один случай.

Соседка, мать девочки-школьницы, пришла к нам выяснить, как пишется слово «почерк». Я ответила. Оказалось, что девочка написала правильно, а учительница исправила ей на «поДчерк». Боже мой...

И как тут удивляться капралу милиции, из глубокой провинции, который в протоколе написал, что преступник был взят в ресторане «Фигвам»! Он не имел в виду, что ресторан назывался столь вызывающе и дерзко, просто он считал, что слово «вигвам» именно так и пишется. Замечательные у него, должно быть, были учителя!

Собственно говоря, проехавшись по здравоохранению, надо было бы теперь посвятить время и место просвещению, потому что эта область точно так же требует призвания и жертвенности. Однако собственных печальных воспоминаний и собственного опыта у меня нет, поскольку в дни моей молодости учителя были замечательные, а позднее, честно говоря, я избегала школ, как чумы. Тесный контакт с учительницей моего сына у меня произошел только раз и характеризует ее не с самой худшей стороны.

Это была учительница русского языка. У ребенка моего двойки по этому предмету были непрестанные, как полярная зима, близился конец года, а ребенку грозила переэкзаменовка на осень. Такая перспектива ему не улыбалась, а учительница была настолько уверена в двойке, что даже не хотела его спрашивать. Я вмешалась, потому что он на моих глазах битых две недели учил этот злосчастный предмет, и я считала, что старания надо как-то вознаградить. Я отправилась к учительнице.

– Проше пани, если он два года ничего не делал, то каким чудом смог выучить все за две недели? – сердито спросила меня учительница.

– Да, вполне с вами согласна. Но ведь часть воспитательной деятельности в том и состоит, чтобы ему это доказать, поэтому помогите мне, прошу вас. Пусть парень сам убедится, что ничего не знает, иначе он во веки веков будет считать, что он умный, а мы с вами обе дуры.

Пожав плечами, она велела сыну прийти на экзамен. Я ждала в коридоре. В глубине души я очень надеялась на благополучный исход, потому что немного знала собственных детей. Разумеется, речь шла о Ежи, а не о Роберте. Роберт на такие мелочи, как двойки в школе, плевал с высокой колокольни.

Через полчаса изумленная учительница вышла из класса, удивлена она была так, что глаза лезли на лоб.

– Вы знаете, он действительно все выучил, – в полном ошеломлении призналась она. – Может быть, раньше он только притворялся? Я поставила ему тройку. Ничего не понимаю...

Бог весть в который раз я благословила в душе отцовские гены моих детей. Они и впрямь имели способности к иностранным языкам.

Разумеется, к опечаткам это никакого отношения не имеет.

* * *

Я все еще сижу в доме моих детей, которые сегодня должны вернуться.