— Лукас в ужасной тоске бродит по нашей комнате, — сообщил мне Вик на следующий день, когда мы с ним столкнулись на лестнице. На этот раз Вик оделся нормально — во всяком случае, от щиколоток и выше, потому что красные кроссовки у него на ногах явно не имели никакого отношения к школьной форме. — Он и так-то парень угрюмый, но это уже не просто угрюмость. Это сверхугрюмость. Мегаугрюмость. Экстримугрюмость. — Чтобы подчеркнуть свои слова, он изобразил руками крест.

— Это он тебя подослал попросить за себя? — Я постаралась произнести это легкомысленно, но не думаю, что у меня получилось, — услышав мой осипший голос, любой мог догадаться, что я сегодня плакала, даже такой рассеянный человек, как Вик.

— Никуда он меня не посылал. Он вовсе не такой. — Вик пожал плечами. — Просто мне интересно, в чем причина трагедии.

— Никакой трагедии нет.

— Еще какая трагедия, и ты ничего не хочешь мне рассказать, но, слушай, это нормально. Потому что все это не мое дело.

Я почувствовала ужасное разочарование. Если бы Лукас подослал Вика ко мне поговорить от его имени, я разозлилась бы, но он решил отпустить меня без борьбы, и это причиняло мне боль.

— Ладно.

Вик толкнул меня локтем.

— Но мы-то с тобой по-прежнему друзья, да? Вы, ребята, получите при разводе совместную опеку надо мной. И право на частые посещения.

— При разводе? — Я не выдержала и рассмеялась.

Только Вик мог назвать последствия неудавшегося первого свидания разводом. Мы с ним вовсе не были друзьями раньше, так что, сказав «по-прежнему», он здорово преувеличил, но я не стала обращать на это внимания. Кроме того, Вик мне нравился.

— Мы по-прежнему друзья.

— Отлично! Чудики должны держаться вместе.

— Ты назвал меня чудиком?

— По мне, так это высшая честь. — Мы шли по коридору. Вик вытянул руки и обвел одним жестом все: высокие потолки, темную резьбу по дереву, обрамлявшую все двери, приглушенный свет, просачивавшийся сквозь старые окна и отбрасывавший длинные неровные тени на пол. — Это место — просто средоточие всего странного. Поэтому тот, кто кажется чудаковатым здесь, будет нормальным в любом другом месте. Во всяком случае, я именно так и считаю.

Я вздохнула:

— Знаешь, похоже, ты прав.

И он точно не ошибался, говоря, что в месте, подобном академии «Вечная ночь», нужно иметь как можно больше друзей. Дело не в том, что мне здесь хоть когда-нибудь нравилось, но за короткое время, проведенное с Лукасом, я поняла, каково это — не быть отчаянно одинокой. А теперь, без него, мое одиночество сделалось намного острее. Теперь я понимала, насколько лучше все могло бы быть, и от этого становилось еще тяжелее выносить это недружелюбное, пугающее место.

Смена времен года не улучшила ситуацию. Готическую архитектуру школы слегка смягчали роскошный плющ и зеленая лужайка. Яркий солнечный свет пробивался даже сквозь узкие окна с витражами. Но теперь сумерки наступали раньше, и «Вечная ночь» производила впечатление еще большей изолированности от всего мира, чем прежде. Температура падала, постоянный холод просочился в классы и спальни, и иногда казалось, что морозные узоры на окнах навеки въелись в стекла. Даже красивые осенние листья, одиноко шелестя на ветру, вызывали жутковатое чувство. Они уже падали с деревьев, оставляя обнаженными ветви, которые напоминали растопыренные когти, царапающие серое, затянутое тучами небо.

Я гадала, не придумали ли основатели школы Осенний бал, чтобы подбодрить учеников в это мрачное время года.

— Навряд ли, — сказал Балтазар.