Поярков был умен. Теребя бороду, письменный голова соображал: пусть «в даурах» он не сыщет ни дорогих камней, ни синей краски, ни серебряной руды. Но, если верить рассказам «языков», он нашел богатства куда более дорогие, чем серебро. Зачем теперь везти хлеб и другие припасы из Тобольска в Якутск? Пегая орда — ближе. Пусть на Лене хлеб тоже сеют; это не повредит делу, а в основном пшеницу можно будет доставлять в Якутск из даурских земель.

Пока Поярков обдумывал все это, у дружины не было даже куска хлеба. Воинам нечего было есть.

Понимая, что на гостеприимство даур рассчитывать пока трудно, Поярков размышлял, как продержаться у рубежа Пегой орды до ледохода, когда можно будет пригнать грузы с Гономского зимовья. Он разделил скудные остатки муки между спутниками; каждый до весны должен был кормиться 30 фунтами хлеба.

Вскоре обессилевшие люди стали есть сосновую кору, добывать какие-то коренья. Но ни кора, ни клубни из промерзшей земли не спасали от гибели. Князец Доптыул смог в конце концов бежать из умлеканского острожка. Очевидно, это он, движимый чувством мести, указал своим соотечественникам, где отсиживались голодавшие русские. К острожку все чаще и чаще стали подходить дауры.

Поярков не хотел сдаваться. Грохотала чугунная пушка, гремели пищали, и тела даур падали на мерзлый луг у стены острожка.

Люди с нетерпением ждали весны, когда можно будет есть и корни трав. Но пришла весна, зазеленела трава, а весь луг перед крепостцей вдруг выгорел от неосторожности служилого, разводившего костер среди высохшей прошлогодней травы. Сердце Пояркова все больше каменело при виде человеческих страданий.

Приди Поярков в Якутск с неудачей, покайся, поваляйся в ногах у воеводы, ему было бы прощено если не все, то многое. Поярков мог бы быть только смещен для службы в каком-нибудь Киренссе, его могли бы послать для сбора ясака на Лену… И это все.

Но Поярков не повернул обратно за Даурский камень. Как призрак, возникла его дружина над Пегой ордой. Стоя на носу дощаника, с пищалью за плечами, с длинным якутским копьем в руке, с тульским мечом за зырянским цветным поясом, Поярков оглядывал новые просторы. В острожке на Умлекане он оставил сорок трупов умерших от голода спутников.

Дауры на Зее выходили из своих городов, ругали поярковцев, не давая им высаживаться на зейские берега. Поярков сжимал зубы — слишком истощены и измучены были его люди.

Но вот впереди заблестело мощное русло новой реки. Это был заветный Шилкар, как называли его тунгусы, — это был великий Амур!

В устье Зеи поярковская вольница разделилась, и 26 отважных людей пошли вперед к устью Шилкара. Но на отряд напали воины племени джючеров, которые, подобно даурам, сеяли хлеб и разводили скот. Оголодавшие, измученные люди не могли быть хорошими бойцами, и в ожесточенной битве погибли почти все в живых осталось лишь два человека.

В глубоком раздумье сидел Поярков после того, как услышал вести о гибели «передовщиков» под мечами джючеров. Десять служилых пали у стен Молдыкидича, сорок умерли голодной смертью на Умлекане, и теперь снова тяжелая потеря…

Но Поярков не сдавался. С остатками изнуренного отряда он двинулся к устью Амура. Четыре дня плыли казаки и охочие люди мимо земель «пашенных джючеров».

Это был тот же рай земной — с грецкими орехами, яблоками и гречневой кашей. Но вскоре начались владения ачанов и катков. Кто они были? Ученые, разбирая отчеты Пояркова, впоследствии решили, что ачаны не кто иные, как гольды. Тут было все больше похоже на знакомый Пояркову сибирский Север. Та же вечная пища — рыба, то же бесхлебье, а мясо — одна лишь свинина.

Якутские удальцы видели жилища ачанов, украшенные перьями орлов, видели людей, одетых в раскрашенные рыбьи кожи. Ложем их служили груды лисьих и собольих шкур. Китайское серебро было у ачанов в ходу; они делали из него кольца, которые носили не только в ушах, но и в носу.