Его тело напряглось, как перед броском, он внимательно следил за офицером, но тут ему на плечо легла рука особиста.

— Присаживайся к нашему столу, — добродушно сказал он и придвинул к нему стакан, на четверть наполненный водкой. — Тяжелый был у вас тот день, когда взяли караван.

— Ты что… — раздраженно начал комвзвода, но особист его прервал.

— Тихо, Николай. Я старше тебя по званию и должности, так что не спорь… Смерть всех уравнивает, поэтому предлагаю помянуть ваших ребят, павших в том бою. Они этого стоят! Герои!

Комвзвода тяжело вздохнул и достал еще один стакан, в который «особист» плеснул водки.

— Помянем павших героев стоя. Чеботарева, Лодыженко, Воротникова, Галилулина… — перечислял он павших солдат и закончил свою речь словами: — Пусть земля им будет пухом!

Они выпили.

— Да минуют нас возвращение на «черном тюльпане», инвалидное кресло, протезы, — сказал особист и снова разлил водку, — Поэтому предлагаю выпить за нас, за нашу удачу!

Особист придвинул к Антону открытую банку с «красной рыбой» — сайрой в томате — и сказал: — Ты не дрейфь, закусывай.

— А я не «дрейфю»!

— А раз такой храбрый, то скажи, что ты об этом думаешь?

— О чем?

— О том, что ты услышал из нашего разговора.

— Сволочи вы, пичкаете нас всякой дрянью, из-за которой мы лезем под пули, как полоумные, а потом нас же наказываете, — он кивнул в сторону комвзвода.

— Ты кого назвал сволочью? А ну повтори!

Глаза у комвзвода налились кровью. У Антона самого снова внутри начала пробуждаться ярость, до этого затихшая, но тут опять вмешался особист.

— Ты, Барановский, иди к себе, я здесь разберусь. Все будет в порядке — только не болтай лишнего. Дождись меня.

И Антон, пересиливая себя, свое желание дать выход злости, вышел из палатки.

Весточка от особиста не заставила себя долго ждать. Через полчаса его уже включили в состав группы, направлявшейся на зачистку кишлака, где, предположительно, затаились душманы. Снова в спешном порядке посадка в вертушку и через полтора часа высадка в ущелье, затем трехчасовой марш-бросок. На подходе к каменным домам-ульям, прилепившимся над небольшой речкой, их обстреляли из автоматов и минометов.

Огонь был «жидкий», не нанесший им вреда, и вскоре они оказались в кишлаке, где за глухими дувалами, по их сведениям, прятались душманы, В двери, окна полетели гранаты, уничтожая все живое внутри домов. Стояла беспрерывная стрельба, стреляли на поражение по любой движущейся цели. Антон ощутил привычное состояние — им овладело только одно желание — убивать, уничтожать врага, не считаясь ни с чем, не боясь ничего, не испытывая сомнений в том, что он поступает правильно. Это походило на бойню, где не было жалости, где в каждом жителе виделся душман, каждый дувал представлялся крепостью» в которой прятались враги. Он стрелял, убивая всех на своем пути, прячущихся за стенами, о чем-то молящих на незнакомом языке, пытающихся убежать — не разбирая, мужчина перед ним или женщина, пьянея от вида крови, снова ощущая эйфорию.

Антон немного пришел в себя, только когда их группа собралась вместе и командир, лейтенант Саблин, дрожащим от ярости голосом прокричал;

— Вы — сволочи! Зачищать кишлак — это не значит уничтожать всех его жителей, от мала до велика! Запомните, если не хотите под трибунал: в кишлаке мы обнаружили многочисленный отряд душманов, который отчаянно защищался, и пришлось принять все меры, чтобы их уничтожить! Если какая падла проболтается, то я сам его пристрелю!

На обратном пути к месту, где их должны были забрать вертушки, они попали в засаду.