«Еще одну ночь здесь я не выдержу», — сделал вывод Антон, дрожа от холода, пытаясь прыжками на месте и приседаниями немного согреться.

Но он оказался не прав — он выдержал и следующую ночь, и много других ночей. Днем его выводили из ямы и заставляли что-то делать по хозяйству, поручая самую грязную работу. Кормили два раза в день простой пищей: лепешки, луковицы, иногда давали немного творога — слегка сладковатого, совсем не похожего на тот, который ел дома. Больше его к Абдулле не водили. Нурулла, его постоянный конвоир, говорил на ломаном русском и иногда развлекался разговорами с пленником. Как-то он проговорился, сообщил, какова его будущая участь: зимой его отправят в Пакистан, в лагеря.

Это был совсем небольшой кишлак — здесь жило всего десятка три семей, — и назывался он Санкхона. Все жители беспрекословно подчинялись Абдулле. Кроме Антона у него других пленников не было. То, что плен, — это то же рабство, Антон знал из книг, но насколько оно ужасное, осознал, только оказавшись здесь.

Вскоре Антону пришлось усвоить правила поведения, навязанные афганцами: нельзя выказывать недовольство, так как за это могли избить, нельзя попросить что-либо для себя, так как за это могли избить, нельзя плохо работать, так как за это могли избить, нельзя «не так посмотреть», за это тоже могли избить. Поэтому приходилось ходить, опустив голову. Если он так себя вел, ничем не проявляя собственное «я», к нему относились с безразличием, как к вещи, которая не нужна, но и не мешает. Он понимал, что от «вещи», которая мешает, они, не задумываясь, избавятся по-своему — чирк ножиком по горлу, и все. А ему хотелось жить, оказаться на воле, и поэтому он терпел все, выжидая СЛУЧАЙ, который обязательно должен был представиться и который нельзя будет упустить.

Дни были похожи, как близнецы, ничем не отличались друг от друга, и вскоре Антон с ужасом понял, что потерял счет времени, не знает, какой сегодня день. Мечты о побеге, которые одолевали его в первые дни неволи, казались все иллюзорнее. Он словно разделился на два вечно спорящих человека: один очень убедительно доказывал, что надежды на удачный побег нет, — он не знает, где находится, куда надо идти, не сориентируется на местности — кругом одни горы, и, главное, ему надо выжить, а для этого он должен смириться. Другой человек в нем без всяких обоснований требовал, чтобы он не терял надежды, внушал уверенность, утверждая, что раз он один уцелел в последнем бою, значит, получил Знак от судьбы на удачу, надо лишь дождаться подходящего момента.

Мысль о путешествии в далекий Пакистан его пугала, а информация о неудавшемся восстании советских военнопленных в пакистанской тюрьме доказывала, что там тоже ничего хорошего его не ожидает.

Скудная пища вызывала у него постоянное ощущение голода. И, кроме того, у него появилось навязчивое, мучительное желание съесть что-нибудь сладенькое и поспать на чистых, хрустящих от крахмала простынях, какие стелила ему дома мать.

Каждое утро, когда его выпускали из ямы, и вечером, при возвращении туда, он видел громадного волка, мечущегося на короткой цепи, глядящего на мир злобно, ненавидяще. Волк был таким же пленником, как и он, но зверь не смирился со своей участью. Правда, он с каждым днем все больше слабел в неволе. Перед волком лежали в изобилии кости с остатками мяса, а он потихоньку умирал.

В то утро охранник Антона, низкорослый Нурулла с густыми волосами и бородой, с «Калашниковым» на плече, оказался на удивление разговорчивым.