В то утро охранник Антона, низкорослый Нурулла с густыми волосами и бородой, с «Калашниковым» на плече, оказался на удивление разговорчивым.

— Смотри — гург! — сказал он с акцентом, показывая на лежащего обессиленного волка, у которого были закрыты глаза. — Волк не хочет быть собакой, даже за ежедневно получаемые кости. Он умрет, но не станет собакой! Так и мы, волки, умрем, но не станем собаками у вас, русов. А ты — собака! И твой удел — собачий! А мы — волки!

Он приблизился к лежащему волку. Тот, казалось, был полумертвым, но в следующее мгновение внезапно ожил и вцепился в ногу Нурулле. Антон увидел, как из-под зубов волка брызнула струя крови, понял, что задета вена. Ужасная боль вызвала у афганца шоковое состояние, он упал на землю и, что-то выкрикивая, попытался ослабить хватку волка и освободить ногу. Автомат соскочил с его плеча. Волк мгновенно переключился на его правую руку, и Антон услышал, как хрустнули пальцы в пасти зверя. Нурулла попытался левой рукой дотянуться до автомата, но волк навалился на него всем телом, подмял под себя, стараясь добраться до горла. Антон увидел застывшие от ужаса глаза Нуруллы, молящие о помощи, но не сдвинулся с места, продолжая наблюдать за схваткой. Лишь когда у афганца задергались ноги в предсмертных судорогах, бросился бежать прочь. Он не знал, где находится, куда надо бежать, просто рванулся наобум, надеясь на удачу.

Через час он, до полусмерти избитый, лежал у порога дома Абдуллы. Его подручный, Анвар, приподнял за волосы голову Антона, прислонил к шее лезвие ножа, ожидая решения хозяина. Тот подумал, произнес что-то неразборчивое и скрылся в доме. Анвар и поспешивший на помощь Махмуд оттащили безвольное тело пленника в яму.

— Благодари Аллаха, что не взял с собой «калаш»! А не то я бы тебе чирк — и нет головы! — Анвар рассмеялся. — Ты не помог Нурулле — и теперь он скучает по тебе. А он не любил долго ждать!

Два дня Антона совсем не выпускали из ямы, даже естественные надобности ему пришлось справлять в ней. Ему лишь опускали на день кувшин с водой и две лепешки. Однажды ему вспомнилась прочитанная в юности книга Дмитрия Яворницкого о последнем гетмане Запорожской Сечи Петре Калнышевском, который безвылазно провел в подземелье Соловецкого монастыря долгих двадцать пять лет, не видя белого света, отбиваясь от крыс. А дно подземелья от его испражнений за время пребывания там поднялось на два аршина. Только теперь он смог осознать весь ужас положения Калнышевского и его невероятную силу воли, позволившую ему выжить и не сойти с ума. По сравнению с условиями заточения гетмана, здесь было более комфортно: он мог любоваться через решетку небом, в яму через нее падал свет, и здесь не было крыс. Но Антон предчувствовал, что недолго будет здесь находиться, что против него затевается что-то ужасное. Ничегонеделание сводило с ума, заставляло звереть. Холодными ночами он стал выть от злости и бессилия.

Предчувствие его не обмануло — на третий день в яму спустили лестницу, и он выбрался наверх. На этот раз его там ожидали два конвоира, и принятое им решение напасть на охранника и завладеть оружием оказалось бессмысленным. Единственное, что его немного ободрило, — это то, что руки ему не связали, значит, он, в случае чего, мог дорого продать свою жизнь, по крайней мере, умереть от пули, а не быть зарезанным, как баран.

Невдалеке, возле ограды, где недавно погиб Нурулла, столпилось почти все мужское население кишлака. По мере приближения Антона с конвоирами афганцы расступались, и он увидел, что за оградой бегает новый волк — молодой, полный силы, озлобленный из-за своего пленения.