Немного успокоившись и окончательно осознав, что проиграла, я вновь направилась в кабинет главреда.

— Я думаю, что мы можем вернуться к вопросу премирования, — радушно произнес он, когда я молча устроилась на стуле напротив, теперь не поправляя задравшуюся юбку.

Он вытащил конверт с деньгами, придвинул его ко мне. — Кофе, коньяк?

— И кофе, и коньяк. — Я согласно кивнула и положила свою папку на стол.

На этот раз Мари-Лакмус принесла кофе и бокалы очень быстро. Валерий Борисович разлил коньяк, поднял бокал и провозгласил тост:

— За взаимопонимание!

— Согласна. И за взаимную любовь! — подхватила я и выплеснула коньяк, а следом и кофе, в лицо и на костюм Валерия Борисовича.

— Эти деньги мои? — уточнила я и, вытащив стодолларовые купюры из конверта, подожгла их, щелкнув зажигалкой, и бросила в хрустальную пепельницу.

— Никогда не видела долларовый костер!

Вызванная возмущенным Валерием Борисовичем, Мари-Лакмус испуганно возилась с костюмом шефа, оттирая его салфетками.

— Вон! — заорал главред, придя в себя. — Чтобы я тебя больше не видел в редакции!

— И не увидите! — согласилась я и достала из папки заявление об увольнении по собственному желанию.

— Я тебя по статье уволю! — вскипел Валерий Борисович.

— При этом не забудьте указать, за что: испорченный костюм и сожженные пятьсот долларов взятки, — уточнила я и, торжествуя, вышла из кабинета.

Глава 2

На встречу с нотариусом я приехала на блестящем красном чуде «ниссан-микра», полгода назад взятому в кредит. Испытанное вчера моральное удовлетворение сегодня обернулось «тяжелым похмельем» — через две недели надо платить проценты по кредиту за машину и за аренду однокомнатной квартиры. Месяц-два я еще выдержу, ведя экономную жизнь, расходуя небольшие сбережения, — а дальше что? Устроиться на работу в другую газету проблематично: всегда интересуются причиной ухода с прежнего места работы и перезванивают туда. Нетрудно догадаться, какую характеристику даст мне Валерий Борисович. Но я не собиралась порывать с журналиститикой и надеялась на удачу.

Мне вспомнилась Лариса Сигизмундовна, строгая на «ид, но очень добрая старушка. Она несколько раз мне нюнила и просила зайти к ней. Видно, она предчувствовала, что это будет наша последняя встреча. Мне стало не по себе: ведь могла я перед отъездом навестить ее! Но, почуяв журналистским нюхом богатый материал для статьи, я тогда забыла обо всем.

„Из-за командировки я не навестила Ларису Сигизмундовну и в итоге лишилась работы. Старушка была настоящей ведьмой: умела с помощью карт заглянуть в будущее человека. Может, она рассердилась на меня и таким образом наказала?“ Но я отогнала прочь подобные мысли, найдя более прозаическую причину происшедшего со мной — мой характер правдолюбца. „Я такая, какая есть, и другой быть не хочу!“ Я без колебаний поставила точку в размышлениях над вчерашним инцидентом с главредом, решив предать его забвению и заняться насущными вопросами.

За дверьми с черно-золотой вывеской „Частный нотариус“ я обнаружила небольшой коридорчик и комнату с мягкой мебелью для посетителей. Дверь в смежную комнату была распахнута, там я увидела нотариуса и его помощницу — безликую, выцветшую женщину лет сорока.

— Благодарю за исключительную пунктуальность! — Седой представительный мужчина в дорогом костюме, со шлейфом пьянящего аромата парфюма поднялся и вышел из-за стола мне навстречу. — Согласно последней воле Ларисы Сигизмундовны, после ее похорон я был обязан вскрыть завещание в присутствии внука покойной Любомира Даниловича Пятецкого и вас.