Разобрав перевезенные немногочисленные вещи, я присела за стол. Разложенные карты пасьянса мозолили мне глаза, заставляя то и дело вспоминать умершую старуху, с их помощью боровшуюся с одиночеством. Внезапно мне привиделось, что уже я, старая и дряхлая, раскладываю пасьянс. Меня передернуло от одной мысли о таком будущем. Гулкая тишина квартиры, выходившей окнами во двор, подчеркивала мое одиночество, и на меня нахлынули воспоминания.

Работая в газете, мне приходилось просматривать дома материалы для следующего номера. Тогда я радовалась вечерней тишине, тому, что никто и ничто меня не отвлекает. Сейчас одиночество и тишина давили, и, несмотря на свою нематериальность, становились все более осязаемыми, нагоняли на меня тоску.

Припомнился Антон, его сюрреалистические картины, исполненные предчувствия близкой смерти. И тут же сердце полоснули воспоминания о Егоре — большом, сильном, красивом, с которым мне было интересно и хорошо. Я сжала кулаки, чтобы не расплакаться.

«Почему я повела себя так глупо при последней встрече? Даже после этого он пытался меня вернуть, но из-за своего характера я избегала его. Может, позвонить ему, придумав повод? Если он действительно любит, то сразу поймет, что это мой шаг навстречу».

Моя рука потянулась к мобилке.

— Нет! Если бы он любил меня, то давно нашел бы подход ко мне, а не изображал обиженного.

А из груди уже рвались строки:

Как и в то время, когда снимала жилье у Ларисы Сигизмундовны, я облюбовала себе меньшую комнату, загроможденную огромным старым платяным шкафом размером с кладовку и допотопной железной кроватью с панцирной, прогибающейся до пола сеткой. Заглянув за шкаф, я обнаружила там два листа фанеры, оставшихся еще с тех времен, и улыбнулась: Лариса Сигизмундовна, с болезненной щепетильностью относившаяся к чужим вещам в квартире, их не выбросила — знала, что я вернусь.

Положив фанерные листы под матрас, я прилегла на кровать, решив развлечься телепередачами, но иод бесконечную рекламу незаметно уснула.

Проснулась, когда за окнами было уже совсем темно. Не люблю мрак, ледяной холод, смертоносный запах поздней осени. Это только в песне «у природы нет плохой погоды».

Намереваясь заняться приготовлением ужина, я отправилась в кухню. Внезапно из спальни послышались хлопки, словно открывали шампанское бутылку за бутылкой, и вот они уже слышатся в гостиной. Из-под абажура посыпался сноп искр, и комната погрузилась во мрак. Вслед за этим, словно граната, взорвалась лампочка в коридоре, прямо над моей головой, разлетевшись на множество мельчайших осколков. Я едва успела закрыть лицо руками. Нескольких секунд хватило, чтобы вся квартира погрузилась в непроглядную тьму. Все это произошло невероятно быстро, мне стало так страшно, что я попытыталась нащупать замок входной двери, чтобы бежать прочь.

«Куда бежать и зачем? Отныне это мой дом, и никуда я не уйду! Никакие духи, ни полтергейст, ни барабашка меня отсюда не выживут! Ведь ты этого хотела, Лариса Сигизмундовна, иначе зачем бы завещала квартиру мне?» Усилием воли я подавила паническое желание спасаться бегством, и вскоре темнота в квартире уже не так сильно страшила меня. Найдя на ощупь комод, я достала из ящика связанный пучок тонких церковных свечей, который раньше заприметила. Чтобы разогнать темноту, я зажгла их с десяток и расставила в обеих комнатах.

— Так даже красиво! — отметила я. — А ужин при свечах — просто замечательно! — И, захватив горящую свету, я отправилась в кухню.

Желя путалась у меня под ногами, пока не получила свою долю моего ужина.