— Лежа. Отпустил бы…

Автомат у Куренного в левой руке, пачка сигарет в правой, вот он вынимает одну, протягивает было Звереву, потом, помедлив, бросает пачку рядом на снег. Зверев поднимает ее, вынимает сигарету, сжимает ее зубами, держит пачку в той же руке, что и коробок, указательным и большим пальцем, потом встает и делает шаг в направлении Куренного, протягивает ему «Честерфилд», и тот совершает ошибку, тянет руку навстречу. И тогда Зверев, выпуская свою первую и последнюю сигарету из пальцев, вытягивает одну из спичек левой рукой, шоркает ею по боковине коробка, и, когда маленькое уютное пламя возникает как бы на кончике пальца, он подносит его к той серной головке, что чуть повыше, она вспыхивает, и снова долгий миг, выплескивающийся в пламя и ярость. Зверев левой рукой дергает за штормовку Куренного и, когда тот чуть теряет равновесие, обретая его вновь и перехватывая автомат, выбрасывает руку, воспалившуюся пламенем пучка спичек, вспыхивающих одновременно и все же одна за другой, и этим огнем умудряется попасть в лицо Куренного, на уровне глаз, а потом, уже когда необъяснимая и неожиданная боль опаляет глаз предателя, бросается на него, выбивает ногой автомат, и переворачивает Куренного на спину, и, когда тот еще рефлекторно закрывает лицо рукой, вдавливает стальные шипы на подошве ботинка в горло Куренного. И продолжает давить и давить, пока не прекращается звериный удушливый хрип.

Зверев ощутил толчок. Это второй номер, тот, с кем они были связаны шнуром, дергает, тянет: пытается то ли освободиться, то ли напасть. Автомат рядом. Зверев дергает шнур, и… ничего не происходит. Силы равны.

Теперь опомнившийся проводник, обалдевший от происшедшего наемник бывшего товарища Куренного, лежащего теперь с раздавленным горлом, яростно тащил на себя шнур, не позволяя Звереву дотянуться до автомата, из чего тот заключил, что своего ствола у противника не было. А все остальное становилось делом техники. Зверев был тяжелее и находился ниже по склону. Он просто сдернул соперника вниз, но тот рефлекторно задержался, как при настоящем падении. Он всадил свой ледоруб в наст. А нужно было поспешать к Звереву, потому что он уже добрался до оружия…

— Нож есть у тебя? — почти по-товарищески спросил его Зверев.

— Конечно.

— Метать не будешь?

— Зачем?

— А зачем по ледникам ходишь ночью? Дурных людей водишь?

— Я разве знал, что так будет?

— Сказки не рассказывай. Ты альпинист?

— Было дело.

— Кого-нибудь знаешь из тех, кто в домиках сейчас?

— Знаю конечно.

— А давно ли вы тут? Следили, что ли, за мной?

— Нет. Он сказал, что ты вот в том домике.

— А узнал откуда?

— Вот это мне не ведомо.

— Он внизу один?

— Ты что, маленький? Тебя там ждут внизу. Уже и борт заказан. Видно, сильно ты досадил правительству.

— Было дело.

— Меня убьешь?

— Зачем же людей будить. Еще один грех на душу брать.

Зверев освободился наконец от шнура, велел своему задержанному повернуться спиной, положить руки за голову и обыскал его.

— Иди, парень, рой яму. Похороним его.

— Где рыть?

— Вон за той глыбой. Ниже по склону. Как звать тебя?

— Не важно.

— Давай, неважный, работай своей клюшкой.

«Неважный» клюшкой работал споро. Вскоре тело Куренного, обысканного Зверевым, нашло свой приют. Зверев не обнаружил в его карманах ничего существенного, кроме еще одного рожка с патронами. Можно было подумать, что тот готовился к долгому позиционному бою.