— Ты никогда не чувствуешь голода? — спросила Нанда, разгрызая крекер.

— Конечно, чувствую. Вот сейчас я бы все отдал за одну из этих груш. Но я научился управлять своим телом. Священник должен уметь это делать.

— Но на свете масса толстых священников. Люди говорят, что многие служители церкви совсем не такие, какими они притворяются.

Тони отмахнулся от назойливой мухи.

— Я ведь не говорю, что духовенство совершенно.

Нанда запила сыр вином.

— Я восхищаюсь тобой, Тони. Хотела бы я быть такой же сильной, как ты. — Она прикрыла глаза ладонью и взглянула на небо. — Солнце действительно жаркое, правда?

Она сняла жакет. Тони впился глазами в ее обнаженные руки.

Муха жужжала над самой его головой.

Он медленно потянулся к груше.

Глава 37

Годы старости были для княгини Сильвии радостными. Она была любима и почитаема большинством жителей Рима. Ее считали гранд-дамой, обладавшей элегантностью, вкусом, умом и безупречными связями. Единственным обстоятельством, омрачавшим ее безмятежную старость, было существование Муссолини, которого она презирала. И конечно, ее беспокоил Фаусто.

В один из дней, ближе к вечеру, она читала роман в своей спальне, когда дворецкий доложил, что во дворец прибыл ее сын и хочет поговорить с ней. Когда Фаусто вошел в комнату, по возбужденному блеску его глаз она поняла, что произошло нечто необычное. На нем был гражданский костюм: она еще раньше сказала ему, что в фашистской форме не пустит его во дворец. Фаусто подошел к матери и поцеловал ее. На секунду она забыла о фашизме и Муссолини и обняла сына.

— Ты хорошо выглядишь, мамочка. — Он пододвинул пуфик поближе к ее креслу.

— Да, при данных обстоятельствах неплохо. Как Нанда? Тони говорил мне, что по вечерам он дает ей религиозные наставления.

— Да? Я не знал об этом. Меня не было несколько дней в городе. А отчего это Тони заделался проповедником?

— Чтобы вырвать ее из лап этого жуткого шарлатана — профессора Сальваторелли.

— Что ж, если это ему удастся, я буду благодарен ему. Мамочка, я сделал кое-что, надеюсь, это очень обрадует тебя.

— Вышел из фашистской партии? — сухо спросила она.

Фаусто взглянул на нее с удивлением:

— Конечно, нет.

— Это был бы самый лучший твой поступок.

— Я не собираюсь начинать с тобой еще одну политическую дискуссию. Сейчас я говорю о личном. Мне удалось узнать имя человека, который убил отца.

Теперь уже она удивилась:

— Каким образом?

— Это не имеет значения. Дело в том, что он был палачом в мафии, как мы всегда и подозревали. Но сейчас он мертв. Мы отомстили за смерть отца. Я хотел, чтобы ты первой узнала об этом. Я подумал… — он на секунду замешкался, — может быть, это улучшит наши отношения.

Сильвия закрыла глаза и вспомнила ту страшную ночь семнадцать лет назад, когда единственный человек, которого она когда-либо любила, был отнят у нее. Затем она открыла глаза и посмотрела на сына, который так часто напоминал ей Франко.

— Что ты имел в виду, когда сказал «мертв»? Что с ним случилось?

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет. Над ним совершили правосудие по-фашистски?

— Я сказал тебе: это не имеет значения!

— Его убили, так ведь? — тихо спросила она. — Ты убил его?

— Разумеется, нет! — Он пытался сдержать свой гнев и возмущение. — Мне кажется, тебе нужно радоваться тому, что за смерть отца отомстили, а не расспрашивать, как это было сделано.