Виктор заметил, что женщина без пальто и дрожит от холода. На шее у нее болталась вытертая меховая горжетка, на плечах — шерстяная шаль. Внезапно Виктор почувствовал, что жалеет ее. Едва ли проститутки заслуживают жалости, но Виктор ничего не мог с собой поделать. Несмотря на всю свою браваду, она была такой же одинокой и потерянной, как он. У него было с собой двенадцать долларов.

— Пошли на Западный Бродвей, — сказал он, — там, возможно, удастся поймать кеб.

— О, да ты джентльмен, — проворковала она, беря его под руку. — Ты не пожалеешь, что пошел со мной. Когда я работаю, меня называют Хористка Дорин. Сейчас жду нового ангажемента, знаешь, наверное, как это бывает. В театре трудно заработать на жизнь, а ведь приходится платить за комнату. А как зовут тебя, дорогуша?

— Витторио, — чуть помедлив, ответил молодой сицилиец, — Витторио Спада.

В этот момент им подвернулся кеб. Ее комната находилась на первом этаже пансиона. Из окна был виден заснеженный задний двор и уборная. Когда Дорин зажгла газ, Виктор увидел повсюду тараканов, которым, по-видимому, надоело разбегаться и прятаться.

— Конечно, не Бог весть что, — сказала женщина, закрывая дверь, — но все же отдельная комната. Евреи в окрестных домах спят по три-четыре семьи в одной комнате, но Дорин спит только с клиентами.

Многозначительно подмигнув Виктору, она вынула булавки из черной фетровой шляпки с замызганным перышком и распустила по плечам золотистые волосы. Виктор наблюдал, как она, запихнув шаль и горжетку в переполненный шкаф, профессионально быстро расстегнула и сбросила платье. Заключенное в корсет тело было чересчур пухлым, но его плавные очертания возбуждали чувственность.

Над корсетом вздымались белоснежные мягкие груди. Ноги в черных фильдеперсовых чулках, на одном из которых поехала петля, были чересчур толсты в бедрах, но ниже колен отличались прекрасной формой. Виктор наслаждался великолепным зрелищем женской плоти, чувствуя, как оттопыриваются спереди брюки.

— Милый, лучше разденься, прежде чем взорвешься. И не обращай внимания на тараканов, они не кусаются. Дай-ка я повешу твою одежду.

Когда они оба окончательно разделись, она окинула одобрительным взглядом его сухой мускулистый торс. Ее глаза пробежали от заросшей густыми волосами груди книзу. Виктор привлек ее к себе. Страстность поцелуев сицилийца удивила и возбудила женщину.

— Милый, — прошептала она, — ты сегодня в первый раз?

— Да.

Он целовал ее шею, стискивая руками пышную грудь.

— Отлично, — сказала она, жмурясь от удовольствия, — значит, ты запомнишь меня на всю жизнь.

Эта женщина оказалась права. До конца дней своих он не мог забыть фантастическое наслаждение, которое испытал, ощущая, как его возбужденная плоть погружается в мягкие, влажные недра. Он навалился на нее на прогибавшейся кровати, пальцы Дорин впились в его тело. Миллион юношеских фантазий Виктора воплотились в реальность, когда в лоно женщины брызнуло его семя, живое связующее звено с тысячью поколений, прошлых и грядущих. Едва все кончилось, она встала, чтобы привести себя в порядок.

— Ну, — сказала она с улыбкой, — тебе это понравилось?

— Пожалуй, даже больше, чем макароны.

Она рассмеялась:

— Будь я проклята, дорогуша, у тебя прирожденный талант к этому делу, ты настоящий буйвол. Если хочешь остаться на ночь, следующий раз — бесплатно.

Он провел у нее всю ночь и утро. А затем нанес запоздалый визит Риччоне.

* * *

В трех кварталах от комнатки Дорин, на Хестер-стрит, на четвертом этаже убогого многоквартирного дома, пятилетний русский еврей Мойше Давидофф ворочался в постели между старшими братьями.