Просыпаться так тяжко. Фактически невозможно дышать — ноет каменный пресс, стянуло поясницу, ломит шею, холодные мышцы руки и ног вообще лучше не двигать — столько кислоты накопилось.

— Ещё десять минут.

— Какие десять? Через пятнадцать минут надо выходить!

— Целых пятнадцать? Да знаешь, что можно за пятнадцать минут сделать? О, это почти целая вечность, — обронил Сёма и перевернулся на другой бок. — Семь минут и толкай.

— Сёма!

— Не, не, не. Смилостивись, девица… Мне ещё силы на первую брачную ночь нужны.

— Сёма, — сменив интонацию, протянула Маша. — Сергей мог тебя вчера и поменьше трепать.

— Да он какой-то сам не свой в последний месяц. С утра вроде ничего. А под вечер звереет, — добавил Сёма и утонул лицом в подушке. Вывернув голову, блондин почти мгновенно засопел.

— Сёма, я тебе массаж сделаю, только вставай.

— Хр-р-р…

— Пять минут! Ты слышишь? Пять минут или я выхожу замуж за соседа…

— У нас нет соседей. Весь этаж наш, — сквозь сон пробормотал Сёма, утопая в невесомой неге бога Морфея.

— Соседа снизу!

— А, этот толстый… Он не интересуется женщинами… А на мальчика ты не похожа… Оскверняет мне всё пространство дома, сукин сын… Надо бы его кастрировать что ли…

— У каждого есть свои недостатки, — пробурчала Мария и громче добавила. — По-крайней мере свадьбу не проспит!

— Да, да, Волх, убей её! Убей! Не дай разрушить! — С кем-то там во сне уже сражался, тренировался, практиковался и вообще жил Сёма.

— Какой ещё Волх, Сёма? Короче, у тебя есть пять минут. Не проснёшься — уйду к другому, — обиженно обронила Мария и присела на кровать рядом. Руки пригладили платье, и ладонь коснулась щеки блондина.

«Хотя, разве от тебя уйдёшь?» — мелькнула вдогонку мысль.

* * *

Остров Руян (совр. Рюген) 1168 год нашей эры. Июнь.

Сердце Волха тревожно сжалось, глядя, как языки пламени взбираются вверх, вздымаясь над воротами плотной стеной огня, что накрыла плотно, как шуба. Врата огромные, неприступные, но всё же деревянные, не каменные, а потому настойчивый огонь нашёл прореху.

Сухая погода вторую седьмицу, ни дождинки. Пламени нашлось, за что зацепился. То ли пущенные огненные стрелы, то ли горшки с горючей жидкостью, но и морёный дуб не выдержал, дал огню прореху, а там где огненный змей зацепился за врата, своего уже не отпускал, вгрызаясь с диким треском и хрустом плотнее, безжалостно отвоёвывая жизненное пространство. Водой бы его. Да где её взять в осаждённой второй месяц крепости, где о влаге мечтали и раненные, и умирающие, но ещё более — живые? Те немногие, что ещё способны были держать в руках мечи и луки.

Волх стиснул зубы. Больно смотреть, как рушится нерушимое, больно слышать, как ликуют по ту сторону стен захватчики, приготовив к атаке массивное бревно.

Огонь сожрёт врата, а то, что останется, снесут двумя-тремя мощными ударами. И несколько измождённых стрелков на стенах с трижды разбитыми в кровь пальцами и трижды перебинтованными какими-то жалкими тряпками не смогут дать врагу достойный урон.

— К храму! Все в храм! — Хрипящим голосом закричал предводитель.

Стрелки и воины на стенах делают вид, что не слышат. Каждый понимает, что уйдут со стен, и враг возликует — ринется толпой. А так хоть задержать на некоторое время, кидая всё, что осталось с башен, да из-за зубьев стен. Предводителю некогда уже наказать за непослушание.