Расстроенная, она наблюдала за пустынными всадниками, превратившимися из тонких силуэтов в живых людей. Эсменет планировала поприветствовать их согласно джнанским приличиям, обезоружить женственным соблазном. Но вместо этого обнаружила, что вглядывается во всадников, разыскивая его…

Найти Фанайала оказалось несложно: он был очень похож на своего брата Массара, Обращенного, вместе с ее мужем ушедшего в поход на Голготтерат. Причудливая козлиная бородка, узкое, мужественное, горбоносое лицо, внимательные, глубоко посаженные глаза: все эти черты изобличали в нем сына Каскамандри. Только он один был одет в соответствии с отблесками славы своего отца: голову его венчал золотой шлем, украшенный пятью перьями, грудь прикрывала блестящая нимилевая кираса, надетая поверх желтой шелковой рубахи койяури.

Покорившись припадку ярости, Эсменет завопила:

– Возмутители спокойствия! Убирайтесь в свои нищие дома! Или я засыплю пустыню костями ваших соплеменников!

Настало мгновение полной изумления тишины.

Фаним звонко расхохотались.

– Ты должна простить моих людей, – громко произнес падираджа, преодолевая нахлынувший и на него самого приступ веселья. – Мы, фаним, позволяем своим женщинам властвовать в наших сердцах и… – он с насмешкой покрутил головой, подбирая слова, – и в наших постелях.

Вокруг и позади него послышались новые хохотки. Он огляделся по сторонам с лукавой и по-мальчишески открытой улыбкой.

– И твои слова… смешны для нас.

Эсменет ощутила, что ее свита подобралась в смятении и ярости, однако она была слишком старой шлюхой для того, чтобы подобное презрение и насмешка могли подействовать на нее. В конце концов, ее позор был их собственным позором. Если жены только догадываются, шлюхи знают: чем сильней смех, тем горше слезы.

– А что говорил Фан? – сказала она. – Прокляты те, кто осмеивает собственных матерей?

В наступившей тишине какой-то дурак заржал с высоты на восточной башне, пока под рокот собственных боевых барабанов падираджа обдумывал ответ.

– Ты мне не мать, – наконец проговорил он.

– Но ты, тем не менее, ведешь себя как мой сын, – вдохновенно продолжила она, – непослушный и приносящий несчастья.

На лице Фанайала появилась настороженность.

– Подозреваю, что ты привыкла к несчастьям, – ответил он. – Ты – крепкая и стойкая мать. Но не для моего народа, императрица. Наш дом не покорится никакому идолопоклоннику.

Если прежнее возмущение не оставило на ней следа, эти слова потребовали ответа.

– Тогда зачем тебе переговоры?

Воздетые к небу глаза, словно проявленное по отношению к ней терпение уже утомило его.

– Этот сифранг, императрица-мать. Иначе кусифра, демон, который возлежит с тобой в ангельском обличье и зачинает чудовищ в твоем чреве – твой муж! Да… Он воздействовал на меня с таким хитроумием, в которое ты не поверишь. Я и сам едва могу измерить его! Унижения, которые я претерпел, достойные проклятья поступки, которые я видел собственными глазами! Боюсь, что твой муж был недугом моей души…

Произнося эти слова, он направил своего великолепного белого скакуна к другой стороне столика с золотыми предметами, однако коротким движением поводьев развернул коня обратно.