ВОЛШЕБНЫЙ КОВЕР

Делая вычисления, он торопился, как будто солнце или Полярная звезда могли свалиться в пропасть за Московским хребтом, как будто нголоки вот-вот вырвут у него из рук буссоль.

Он успевал делать двенадцать разных наблюдений в день. Надо было измерить температуру воздуха, скорость и направление ветра, изучить почву, лед и снег и кипятить воду на вершинах. А кто будет снимать шкуры с диких ослов, антилоп оронго, горных баранов и яков? Кто уложит на лету снежного грифа? Он засыпал в палатке под грохот лавин и, встав на заре, брел по алым снегам к новой и новой вершине.

В Куньлуне за одним исполинским валом Пржевальский брал другой поднебесный редут. Покачиваясь на ходу, он нес свое грузное тело от гор Колумба к Московскому хребту. Прожевывая длинные волокна мяса, он оглядывал окрестности с вершины Кремля. Эта вершина стояла в самом сердце Центрального Куньлуня, властвуя над хребтом Московским, и с Кремля в горные долины текла река Зайсан-сайту; к востоку лежала Долина Ветров. Золото, каменный уголь, соль, нефрит дремали в заповедных кладовых куньлуньскнх недр.

В тот год Деревянной Обезьяны он спустился с Куньлуня на дно третичного моря. Великого Охотника ждал Лобнор, прижавшийся к гранитным подошвам Алтынтага.

В этом походе мужал юный Петр Козлов, будущий герой «мертвого города» Хара-Хото. Он преклонялся перед своим суровым учителем. Пржевальский умел далеко видеть и вовремя отступать, чтобы потом добывать лавры новых побед. Он часто говорил Козлову о бамбуковых лесах Сычуани, о диковинных цветах в стране за Голубой рекой. Но на Голубую пройти не пришлось, как и в область Лхасы через Куньлунь. Пржевальский со своими гренадерами и казаками «отступил» к Лобнору.

Он умел быть терпеливым. В его дорожных тюках среди шкурок черного аиста с Тэтунга, сушеных ящериц Ордоса, розовых кустов Ганьсу лежала замечательная добыча. Ее называли по-латыни Ahdrosace tapete, и похожа она была на кусок русского ситца с мелким цветочным узором.

Весь этот растительный коврик – аршин в поперечнике – родился из одного робкого маленького семечка, упавшего когда-то на лиловую землю Тибета. Каждый стебелек коврика давал каждый год лишь четыре листочка и один боковой побег. В коврике жались друг к другу тысячи стебельков ростом в один дюйм каждый. Сколько же столетий потребовалось для того, чтобы на каменном поднебесье, под неистовым ветром Тибета, сложился этот коврик? Страшно думать о тысячелетнем прозябании Ahdrosace tapete, переживающей царства, города и народы!

Нужно было видеть, как он, опустившись на колени, брал новую добычу – четырехдюймовый стебель инкарвилии; первый цветок она давала через семь лет, а для того чтобы на стебле выросло двенадцать цветков, нужно полстолетия. Вот эта ничтожная веточка, еле сидящая на кремнистой почве, – ровесница ему, человеку, успевшему за это время пройти мир от русских ржаных полей до Тихого океана, от Невы и Волги до вершин, овеянных ветрами Индии.

Он изодрал все колени, ползая по тибетской земле в поисках карликовой флоры.

Нужно было также иметь терпенье для охоты за мелким крылатым населением тибетского воздуха. Он добыл триста видов насекомых Северного Тибета. Все они, особенно сетчатокрылые виды из семейства муравьиных львов, на две трети были неизвестны науке. Короче говоря, оказалось, что в Центральной Азии более распространены местные виды насекомых с тяжелым полетом. Больше половины видов тяжелолетающих, найденных Пржевальским, явились новостью для энтомологов.