Чигирев поднялся. Ствол маузера смотрел ему Вежду глаз.

— Вадим, пожалуйста, не делай этого, — попросил он. — Ты будешь потом раскаиваться.

— Я должен, — сухо отозвался Крапивин. — Ради миллионов людей, живущих здесь.

В комнате повисла гнетущая тишина. Крапивин почему-то медлил.

— Черт знает что, — произнес он вдруг, опуская оружие. — Сотни раз… А вот теперь не могу. И ведь знаю, что надо, но не могу. Ладно, поступим по-другому. Я передам тебя под арест. Я знаю, большинство министров Временного правительства отпустят под честное слово, и они сбегут. Черт с ними. Они — прошлое. Но ты по-настоящему опасен. Я предупрежу, чтобы тебя не отпускали.

— Тогда лучше пристрели меня сейчас, — натянуто улыбнулся Чигирев. — Если меня не отпустят в ноябре, то потом обязательно шлепнут как заложника, когда начнется красный террор.

— Я попрошу Дзержинского, чтобы тебя не трогали. Он мировой мужик. Он поймет.

— Вряд ли. Для большевиков соображения гуманизма и верности данному слову мало что значат. Вы подчиняетесь логике и исторической целесообразности. А расстрелять бывшего товарища министра юстиции в отместку за уничтожение одного из ваших комиссаров будет логично и целесообразно.

— Тогда я скажу, что ты обладаешь важной информацией и убивать тебя нельзя… но и выпускать тоже.

— Делай как знаешь, — устало махнул рукой Чигирев. — Мне уже все равно.

— Конвой, — зычно крикнул Крапивин, — увести арестованного!

Часть 3

ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ ВЕЮТ НАД НАМИ…

ГЛАВА 21

Ранение

Крапивин пришел в себя. Первое, что он увидел, — это давно не беленный потолок. Комната освещалась тусклым светом керосиновой лампы, установленной на столике у изголовья. Он лежал на мягкой перине. Под его головой лежала большая подушка. Где-то за стеной завывала вьюга. Крапивин попробовал пошевелиться, но не смог, тело отказывалось повиноваться. Он сдавленно застонал.

Сбоку скрипнула дверь, и женский голос произнес на незнакомом языке короткую фразу. Послышались Удаляющиеся шаги.

«Где я?» — спросил себя Крапивин.

Память услужливо подсказала: они ехали на фронт. За Нарвой, на какой-то маленькой станции, машинист объявил, что уголь кончился и что станция тоже не сможет обеспечить поезд топливом. Матросы, составлявшие основную часть отряда, хотели расстрелять начальника станции, а когда Крапивин велел им разойтись по вагонам… Крапивин не помнил, что было дальше. Он помнил, как размахивал маузером, грозил расстрелом нарушителям революционной дисциплины, и на этом воспоминания обрывались.

Кто-то подошел к Крапивину, потрогал его лоб.

— Как вы себя чувствуете? — произнес по-русски, но с сильным акцентом уже знакомый женский голос.

— Плохо, — признался Крапивин. — Где я?

— Реквере. Это между Ревелем и Нарвой. — Женщина склонилась над Крапивиным, и тот смог рассмотреть ее. Лет сорок пять — пятьдесят. Одета в строгое платье, волосы убраны под чепец. — Вы пролежали в горячке три дня.

— Как я сюда попал?

— Сейчас придет муж и все объяснит.