«Будь осторожнее», — намекнул ему комендант. Он и намеревался быть осторожным. Если он добьется того, что Апфельбаума выгонят с должности, отправят с позором в более жуткий лагерь, здесь все может сдвинуться. Его собственное положение улучшится. Теперь, когда он признан таким же, как политические, и связался с администрацией лагеря, он задумался, как лучше использовать преимущества ситуации, в которой он находится.

В конце концов, если вы не позаботитесь о себе, кто позаботится о вас? Он чувствовал себя жалким после того, как Скрябин заставил его подписать первый донос — против Ивана Федорова. Но на этот раз донос не беспокоил его вовсе.

Скрябин небрежно сказал:

— Завтра прибудет поезд с новой партией заключенных. Мне дали понять, что целых два вагона будет с женщинами.

— Это очень интересно, — сказал Нуссбойм. — Спасибо, что вы сказали мне.

Разумные женщины пристроятся к наиболее влиятельным людям в лагере: в первую очередь к администрации и охранникам, затем к заключенным, которые в силах сделать их жизнь сносной… или что-то в этом роде. Те, которые не сообразят, что для них хорошо, отправятся валить деревья и рыть канавы, как прочие зэки.

Нуссбойм улыбнулся про себя. Наверняка человек такой… практичный, как он, сможет найти такую же… практичную женщину для себя — может быть, даже такую, которая говорит на идиш. Где бы вы ни были, вы делаете, что можете. Главное — выжить.

Ящер с фонарем приблизился к костру, за которым Остолоп Дэниелс и Герман Малдун тешились байками.

— Это вы, лейтенант Дэниелс? — спросил он на приличном английском языке.

— Это я, — согласился Остолоп. — Подходите ближе, лидер малой боевой группы Чуук. Садитесь. Вы собираетесь завтра утром покинуть эти места — это верно?

— Истинно так, — сказал Чуук. — Мы больше не будем в Иллинойсе. Мы двигаться прочь, сначала главная база в Кентукки, затем прочь из этой не-империи Соединенные Штаты. Я говорю вам две веши, лейтенант Дэниелс. Первая вещь есть: я не сожалею уходить. Вторая вещь есть: я пришел сказать прощайте.

— Это очень любезно, — сказал Остолоп. — Прощайте и вы тоже.

— Сентиментальный ящер, — сказал Малдун, фыркнув от смеха. — Кто бы подумал, а?

— Чуук — неплохой парень, — ответил Дэниелс. — Как он сказал, когда было заключено перемирие с ним и с ящерами, которыми он командовал, у нас с ним больше общего, чем с нашими же начальничками.

— Да, это, пожалуй, правильно, — ответил Малдун одновременно с Чууком, который снова произнес свое «истинно».

Малдун не унимался:

— Было похоже на прежнюю войну, не так ли? Мы и немцы в окопах, и мы были похожи друг на друга, будь я проклят, как это верно. Покажи этим парням в чистеньком вошь — и они упадут замертво.

— Я также имею для вас вопрос, лейтенант Дэниелс, — сказал Чуук. — Вам не будет досадно, что я спрошу вас это?

— Что именно? — сказал Остолоп. Затем он сообразил, что имел в виду ящер. Английский Чуука был приличным, но далеким от совершенства. — Валяйте, спрашивайте, о чем хотите. Вы и я, мы оба в довольно хороших отношениях, раз уж прекратили лупить друг друга по голове. Ваши заботы очень похожи на мои, как в зеркале.

— Вот что я хочу спросить тогда, — сказал Чуук. — Теперь, когда эта война, эта битва сделана, что вы будете делать?

Герман Малдун тихо присвистнул сквозь зубы. Остолоп тоже.

— Вот это вопрос, — сказал он.