– О, государыня, вы несправедливы! Умоляю вас, поймите меня! Я прошу у вас прощения!

– Вы предали меня и просите простить измену, когда же я отказываюсь сделать это, я же несправедлива! О, я не Господь Бог, сударыня, и терпение мое не безгранично. Ступайте, вы ни в чем передо мной не виноваты; вы просто отказались от моей дружбы – это ваше право.

– Ваша дружба для меня дороже всего, ваше величество. Я доказала вам это, я была с вами в тот день, когда в спальне малых покоев Версаля вас хотели убить, когда…

– Ваши услуги были тем более дороги для меня, что я о них не просила; теперь, когда вы попрекаете меня своим благородством, я, ей-Богу, теряюсь.

Мария Антуанетта сказала это таким ледяным и высокомерным тоном, что чувство собственного достоинства проснулось во мне.

– Вы правы, государыня, – произнесла я сухо, – вам незачем прощать меня, ибо я ни в чем не виновата. Бог свидетель, я ничем не погрешила против вас.

– Ступайте, сударыня, наш разговор окончен.

– Надеюсь, – сказала я сдержанно, – мне будет позволено видеть мою королеву хотя бы изредка?

Усмешка тронула губы Марии Антуанетты – холодная и презрительная.

– Зачем? Чтобы вы могли рассказывать о наших делах своему будущему мужу-революционеру?

У меня перехватило дыхание.

– О, – воскликнула я, – ваше величество, это уже слишком!

Сухо поклонившись, я направилась к двери. На душе у меня было скверно, сердце больно ныло. Не выдержав, я на пороге обернулась:

– Ваше величество, умоляю вас, позвольте мне надеяться, что когда-нибудь добрые отношения между нами восстановятся.

Гневно сжимая руки, королева отвернулась к окну.

– Наша дружба возобновится, – глухо прозвучал голос Марии Антуанетты, – и моя любовь к вам воскреснет, когда лакей доложит о прибытии в Тюильри не какой-то мадам де Колонн, а принцессы д'Энен де Сен-Клер, и это мое единственное условие.

Расстроенная донельзя, я шла к своей карете. Итак, я стала изгоем. Мне бы следовало серьезно подумать об этом раньше. Мария Антуанетта из какой-то необъяснимой жестокости запретила мне показываться ей на глаза, и отныне ворота Тюильри всегда будут для меня закрыты. Это очень меня уязвляло. Я стала персоной нон грата при дворе! Более того… Отныне ни один человек, принадлежащий к аристократии, не откроет для меня дверь своего дома. А если я осмелюсь приехать к кому-нибудь с визитом, мне всегда будут отвечать, что хозяина нет дома.

«Теперь уже мосты сожжены, – подумала я, сжимая зубы. – Мне предстоит начать новую жизнь – среди буржуа, которых так любит адмирал де Колонн. И хотя я буду носить отнюдь не буржуазное имя, вращаться мне придется именно в этой среде».

Задумываться над этим надо было раньше.

Во дворе моего особняка меня ожидал сюрприз. Я увидела у крыльца незнакомую карету, не особенно, впрочем, богатую, целую кучу чемоданов и баулов, а рядом – склонившуюся над каким-то тюком женщину лет пятидесяти пяти. Она была в темном твидовом платье, белом кружевном чепце, покрывавшем серебристые волосы.

– О Боже, кто это? – спросила я раздраженно у Денизы, подбежавшей, чтобы помочь мне выйти. – Мой дом не гостиница!

– Это мадам Лукреция де Колонн, – страшным шепотом сказала служанка.

Я вздрогнула.

– Мадам Лукреция де Колонн?

Да это же мать Франсуа… Я изумленно уставилась на нее. Почему она здесь? Приехала на свадьбу? Раньше я как-то не думала, что у Франсуа есть родственники.