Сегодня ночью он пировал вместе с ливанцем. Повар подал утку в чудесном масляном соусе! О, этот соус достоин царского стола! А уж напитки! Они усладили бы душу самых тонких знатоков!

— Со мной откровенно говорил Сенанкх, — поведал он в конце обеда ливанцу. — Он не слишком меня ценит и не доверяет мне, но я постарался изменить его мнение обо мне. Я показал ему, что в этих условиях тяжелого кризиса власти очень предан монархии. В отчаянии наш славный министр хотел бежать и советовал мне сделать то же самое! Но я, вместо того чтобы поддержать его в этом, стал уговаривать его не паниковать. Разве наш общий долг не состоит в том, чтобы бороться с врагом и поддерживать население Мемфиса, которое ничем не рискует?

Медес расхохотался. Ливанец же, как и прежде, остался ледяным.

— Давайте начнем наступление, — снова стал уговаривать ливанца секретарь Дома царя. — Нас ожидает лишь единичное сопротивление. Когда Мемфис окажется в наших руках, остаток государства просто рассыплется.

— От Сесостриса новостей по-прежнему нет?

— Я первый бы получил известие, раз именно мне пришлось бы составлять указ о подготовке к его возможному приезду! Болен ли он или не может оправиться после шока — управлять страной он не может. И прореха от его отсутствия каждый день делается все шире.

— А что визирь?

— Умирает. Сенанкх больше даже не заходит к нему.

— Царица?

— По моему совету великий казначей попытается побудить ее взять власть в свои руки. Но эта попытка обречена! Депрессия, в которой находится великая царица, лишь подтверждает незавидное положение Сесостриса, который либо не способен держать кормило власти, либо вообще умер.

— Армия?

— Ее раздирают противоречия кланов, готовых убить друг друга. Лишившись своего генерала, она стала разлагаться. И стража не лучше. Египет болен, тяжко болен! Так давайте же прикончим его до того, как какой-нибудь неожиданный поворот судьбы даст ему надежду на исцеление!

Ливанец продолжал медленно смаковать сыр, запивая его чудным красным вином.

— Почему же молчит Провозвестник? — спросил ливанец.

— Потому что стража полностью блокировала остров Абидос! — ответил Медес. — Она никого не пропускает. В таких условиях попытка послать нам письмо подобна самоубийству.

— Но, чтобы начать решающее наступление, мне непременно нужно формальное разрешение, — отрезал ливанец.

— Ты все еще сомневаешься в том, что наш противник слаб?

— А что если Сенанкх просто ломал комедию?

— Я тоже думал об этом! Он хитер и недоверчив, он ловкий тактик. Но нынче он действительно потерял опору. Я умею разбираться в людях: этот сейчас в полном недоумении.

— Все это слишком прекрасно, — сухо сказал ливанец.

Медес взорвался.

— Ты хотел видеть реакцию на наши точечные удары — пожары, кражи, измывательства над людьми, — и ты ее видел! Патрули ничего не смогли сделать, расследования были бесполезны. Все как всегда! Со своей стороны я доставляю тебе информацию из первых рук и ставлю себя в положение защитника разваливающейся власти! Возьми тоже, в конце концов, на себя какую-нибудь ответственность, и Провозвестник наградит тебя!

— А мой инстинкт советует мне быть осторожным.

Медес воздел руки к небу.

— Ну, в таком случае мы отказываемся брать Мемфис!

— До этого момента мне удавалось избегать неприятностей!

Маленькие черные глазки ливанца пристально посмотрели на Медеса.

— Я уже давно работаю бок о бок с Провозвестником. Гораздо дольше, чем ты! И я никому не позволю обвинять меня в нерешительности.