— Ну ты смотри, что делают, паразиты! — ахнул он. — Вы что, офонарели?! Легче, я вам говорю! Легче!

За окном из внутреннего двора музея сквозь арку ворот тщетно пытался выехать грузовик. А в его кузове — Катя едва не упала от восторга — сидел… огромный зеленовато-коричневый доисторический ящер, весь в шипах и каких-то бляхах.

— Что это? — прошептала она.

— Легче! Он же не проходит! Сень, разуй глаза! Выключи мотор! — кричал Ольгин.

Грузовик остановился.

— Это стегозавр из папье-маше. Чертова кукла! Когда Зоологический на Никитской ремонтировали, нам его сплавили. Теперь вот назад возвращаем, — пояснил Ольгин. — Сень, вы его боком положите, он же легкий!

— Легкий! Сам потягай эту образину, Сан Николаич! — ответил снизу бас шофера.

— Вы идите по коридору прямо, потом направо. Двести восьмая комната. Я пойду разберусь. А то они ему все шипы поотшибают — не расплатимся потом. Завсекцией палеонтологии у нас в срочной командировке — вот и приходится за всех все, на два фронта, — он махнул рукой и ринулся назад.

Кравченко многозначительно посмотрел на Мещерского. Тот только пожал плечами.

В кабинете, куда они вошли, Катю поразило все: от его хозяйки до обстановки. Хозяйка — представительная седая дама, внушительная и важная, как стопушечньш испанский галеон, разговаривала с кем-то по телефону:

— Боже… Боже мой!.. Какой ужас!.. Кто бы мог подумать… Это ограбление? С похоронами мы поможем… конечно, конечно… А когда тело отдадут? Будет вскрытие? Ясно, ясно. Я понимаю… Проходите, присаживайтесь. Витя, подай девушке стул, — она прикрыла трубку рукой. — Да, да, я слушаю вас…

Важная дама Кате понравилась. Ее пышная прическа и властный тон, ее искусно подкрашенные губы, а главное — нитка жемчужных бус, отлично гармонировавших с ее строгим, не по-старушечьи элегантным заграничным платьем, пришлись Кате как нельзя более по вкусу. Таких старушек Катя обожала, они внушали ей уверенность, что лет этак через сорок и она не превратится в шамкающую маразматическую развалину.

Услышав про «ужас и ограбление», она насторожилась, но… ее внимание тут же переключилось на обстановку кабинета. Ну чего тут только не было! Шкафы, где в образцовом порядке хранились древние-древние кости: челюсти с устрашающе выступающими клыками, черепа с пустыми провалами глазниц. Имелись тут и грубо отесанные камни, и наконечники копий из пожелтевшей кости.

По стенам кабинета висели портреты бородатых старичков профессорского вида — наверняка знаменитых ученых, схемы и диаграммы, рисующие эволюцию человека от бесхвостого макакоподобного уродца до красавца, статью своей напоминавшего бога Аполлона.

Возле окна, занавешенного тяжелой зеленой портьерой, стоял письменный стол, украшенный лампой сталинских времен. А в углах скромненько застыли посланцы жарких стран — фикус и войлочная пальма в деревянных кадках.

От всей обстановки веяло такой милой старомодностью, что у Кати потеплело на сердце. От Мещерского она уже знала, что хозяйка кабинета Нинель Григорьевна Балашова — весьма важная шишка в Музее и Институте изучения человека, заведениях, в которых Кате еще никогда не приходилось бывать. Обстановка, однако, рассказала ей кое-что о характере и привычках хозяйки.

Вот, например, пепельница из куска мрамора — горка пепла, недокуренная сигарета в мундштуке. А на столе, на аккуратно сложенных папках — латинская книга. И здесь же в золоченой рамочке поставлена боком — чтобы и хозяйка и гости видели — фотография какого-то мужчины: длинное вдохновенное лицо, лоб с залысинами, орлиный нос и скрипка у подбородка.