Он выбрался из природной могилы и вернулся в квартиру Наследия, чтобы переждать день. «Ладно, – говорил себе Эрбэнус, стараясь не думать о голоде и соседях за стеной, чьи жизни обещали утолить этот голод, – ничего страшного не случилось. С поисками врача для Клео Вудворт тоже получилось не сразу. Нужно собраться, все обдумать, учесть ошибки». Главной ошибкой он считал переоценку собственной силы и недооценку сил вендари. Особенно их безразличия перед лицом смерти. Значит, нужно придумать план. Вот только список древних, переставших прятаться, был не настолько велик, как в случае с врачами. Еще одна ошибка, и план, возможно, придется откладывать на месяцы, пока искатели не выйдут на след новых вендари. Да и с охотниками будет договориться сложнее. Эрбэнус заснул, но и в мире грез его мозг продолжил думать о решении имевшейся проблемы, рисуя варианты развития событий сюжетом сна.

Эрбэнус снова видел могилу Эмилиана. Но на этот раз там не было Габриэлы. Лишь статуя на могиле, установленная вместо надгробия, хранила в себе странные черты жизни. Каменные глаза изредка моргали, пристально наблюдая за гостем. Этот взгляд смущал Эрбэнуса. Взгляд словно проверял на прочность его цели и планы. Эрбэнус стоял опустив голову и лишь изредка осмеливался поднять глаза и взглянуть на реинкарнацию Первенца, возродившегося в камне статуи. Но у Первенца были ответы. Поэтому нужно было набраться смелости и спросить у него, как он пленил Гэврила – о том, что видел Илир в мыслях Мэтокса касательно этой истории, Эрбэнус забыл. Да он забыл вообще почти все. Осталось только желание спасти Габриэлу и понимание, что он лично забрал жизнь своего друга Илира. А когда умирает лучший друг, фактически брат, понимание и отношение к смерти меняется. Если бы Эрбэнус мог спасти Илира ценой своей жизни, то он бы именно так и поступил. Но Илир не искал спасения. Илир видел свою смерть и свое воскрешение в ребенке, которого предстояло родить Клео Вудворт. Эрбэнус не думал о воскрешении, но жизнь Габриэлы казалась ему самой главной в мире. И если она будет жить, то будет жить и он. Потому что Габриэла – это полная противоположность его звериной сущности. В Габриэле нет голода, нет пустоты и отчаяния. Нет похоти.

– Как ты пленил древнего? – решился наконец-то задать вопрос Эрбэнус.

Статуя вздрогнула, устремила на него каменный взгляд. Реинкарнация Первенца не могла говорить. Рот раскрывался, но у статуи не было легких и голосовых связок. Эмилиан мог только показывать, проникать в мысли рискнувшего прийти к нему брата и рисовать картины прошлого, где все было странным, неестественным, но не лишенным смысла, сюжета, словно гениальный художник решил изменить подход к живописи. Он создавал картину, тщательно прорисовывая горизонт. Там, вдали, Эрбэнус мог различить мельчайшие детали деревьев – каждый лист, каждую ветвь.

Эрбэнус не знал, как Эмилиану это удается, но он смог создать на своих картинах прошлого даже ветер, заставлявший дрожать листья далеких идеальных деревьев. Но чем дальше от горизонта, чем ближе к точке реальности, к месту, где находится наблюдатель, тем бледнее становились краски и менее явными детали. Здесь, вокруг Эрбэнуса, все было смазанным, лишенным четкости.