– Нет, это отвратительно! – сказал себе Эрбэнус, однако чувства Илира по-прежнему были простыми и понятными. Чувства похоти, безумной страсти, желания…

Эрбэнус разорвал в клочья свою кровать, тени ожили, заполнили комнату – такие же голодные, как и их хозяин, и такие же безумные. И тени хотели добраться до соседей за стенкой. Никогда прежде Эрбэнус не чувствовал ничего подобного. Но никогда прежде он и не заходил в своих целях так далеко – спасти Габриэлу, спасти Мать Наследия, подарив ей вечную жизнь. И безумие было платой. Эрбэнус протянул руку, нащупав скрытую за спинкой кровати кнопку активации ультрафиолетового освещения. Никогда прежде он не пользовался этим крайним средством, но сегодня решил, что пришло время нажать тревожную кнопку.

Ультрафиолет залил комнату. Тени вспыхнули, заметались, превращаясь в прах. Кожа Эрбэнуса задымилась, покрылась пузырями. Он мог прервать процедуру в любой момент, но предпочитал терпеть до последнего. Он представлял солнце, представлял жизнь людей, заполонивших улицы города в этот солнечный день. Жалюзи автоматически запечатывали окна, пока не наступали сумерки, да Эрбэнус и не хотел сейчас гореть от лучей светила. Они отнимали куда больше сил, чем ультрафиолет. Может быть, он воспользуется теплом солнца позже, когда реализует свои цели или когда голод и похоть станут невыносимыми. Но сегодня ультрафиолета достаточно. Тени уходят. Желание и голод уходят. Остается лишь боль – абсолютная, всепроникающая. Вздувшиеся пузыри на обожженной коже начали лопаться. Теперь ультрафиолет добрался до мяса. Он будет жечь это тело, пока не доберется до костей, но и тогда не остановится. Вот только боли не станет больше. У боли есть своя граница.

Эрбэнус отключил целительную иллюминацию, свернулся калачиком и закрыл глаза. Повреждения затягивались, но голод и похоть не возвращались. Эрбэнус уснул. Во сне он увидел могилу Эмилиана и пришедшую к нему Габриэлу. Она говорила с установленной на могиле статуей, похожей на Первенца, и статуя отвечала ей, разлепляя гранитные губы. Эрбэнус пытался разобрать, о чем они говорят, но до него долетали лишь обрывки, разрозненные слова. Он попытался подойти ближе, но понял, что и сам превратился в статую, установленную на его могиле. Эрбэнус не испугался факта своей смерти, он лишь хотел знать, удалось ему или нет подарить Габриэле вечность, убедить ее использовать кровь плененного вендари? Да и пленил ли он вендари? А если пленил, то как? Затем он увидел, как Габриэла обернулась – старая, морщинистая, доживающая свои последние дни, и понял, что она пришла сюда, чтобы попрощаться с Первенцем. И это значило, что его планы провалились.

Эрбэнус проснулся, вскочил с кровати. Его тело исцелилось, но он уже и не помнил о добровольной экзекуции. Не помнил он и о поручении встретиться с работодателями Накамуры и внушить им, что доктор был вынужден отбыть в Токио на пару месяцев. Все это было уже неважно. Все это сожрали черви сомнения, вложенные в сознание Эрбэнуса его другом. Осталась лишь первоочередная цель – найти вендари, пленить вендари, доставить вендари в Наследие и убедить Габриэлу использовать кровь пленника, чтобы продлить свою жизнь.

Эрбэнус связался с искателями Наследия, соврав, что Габриэла поручила ему проверить их работу. Ничего странного в этом не было – дети Наследия оступались и прежде, до Илира. Правда, прежде никто не заходил так далеко и уж тем более не возвращался в Наследие.