|
- Конечно, - ответила она. - Блеск вашего имени, вашего прошлого, вашего ума: все это было бы оценено очень высоко. Я стал бы колоссально богат, богаче, чем можно себе представить. Невероятно богат! - Могу себе представить. А я? - О, вы, - вам было бы хорошо. Когда вы состарились бы и не годились бы больше ни на что, я даже назначил бы вам приличную пенсию! - Ах! - произнесла она, и ее губы раскрылись от восхищения. Вдруг он увидел, что ее рука вспорхнула с темного зеркала, точно белая голубка. В следующее мгновение ее руки обвились вокруг его шеи. Он схватил ее в объятия. - Ты остаешься со мной! Ты не можешь поступить иначе! - О, прекрасно могу. Она быстро высвободилась и стала прикалывать перед зеркалом вуаль. - Но словами о приличной пенсии ты убедил меня, что не напрасно я так старалась с тобой познакомиться. - Так останься! Зарабатывай мне деньги! - Ты забываешь, что я богата. - Ах, да. Он обеими руками схватился за голову. - Этот Рущук! Такой мошенник! Нет человека, которого он не обманул бы; но с тобой он поступает честно. Если бы он удрал с твоим богатством! Если бы ты была бедна! - Это прекрасная мечта. - Но ты богата! Какая глупая случайность! - О, - случайность. Поверь мне, мой друг: деньги - точно такое же предназначение, как и все остальное. Кому для завершения своей личности нужны деньги, тот еще никогда не был беден. Бедной герцогиню Асси нельзя представить себе. Если бы она потеряла свои деньги, тогда - она никогда не существовала бы... Ты не понимаешь? Для этого ты - ты... И этой философией, дон Саверио, вы позволите мне закончить нашу совместную жизнь, которая во всяком случае была более... деятельной, чем созерцательной. Она кивнула ему - он не знал, насмехается ли она - и вышла. Он не сразу опомнился. У дверей, в своей ливрее, выпятив грудь, держа шляпу у бедра, ждал Проспер, исчезнувший егерь. У него был такой вид, как будто с ним никогда не происходило ничего неожиданного и как будто он жил только в эту минуту исключительно для того, чтобы распахнуть дверь перед своей госпожой. Герцогиня прошла мимо него, чуть-чуть повернув голову и бросив старику беглый взгляд: "Я знаю..." Консул простился у дверцы кареты. Леди Олимпия сидела рядом с приятельницей; она провожала ее до городских ворот. Последние сундуки были взвалены на второй экипаж; в эту минуту бесшумными шажками, в темном платьице и черном кружевном платке на голове, бледная, с опущенными веками, прибежала Нана, похищенная камеристка. Она бормотала извинения. - Ничего, - объявила герцогиня. - Как тебе там понравилось? - Ваша светлость ведь не думаете?.. Я только прислуживала дамам, бывавшим в доме, - о, дамы лучшего общества с кавалерами своего круга. Кавалеры платили за все очень дорого, хотя все было скверное, даже постели. Синьора Лилиан Кукуру приходила часто и получала страшно много денег. Бросив искоса взгляд на своих слушательниц, Нана убедилась, что имеет у них успех. - О синьоре графине Парадизи я могла бы порассказать историй, - пообещала она. - Я попрошу ее самое рассказать их мне, - сказала герцогиня. - Ты можешь ехать во втором экипаже... А вы оставайтесь здесь. Почтительная и хитрая толпа слуг в золотисто-коричневых ливреях своей живостью волновала лошадей. |
