|
- Чего же вы хотите? - медленно спросила она, глядя ему прямо в глаза. И ее взгляд сказал ему, как ужасающе далек он был от нее. - Я говорю в пространство, - сказал он себе, и ему стало холодно. Но он еще боролся! - Герцогиня, каждая секунда, которую вы проводите в этом лихорадочном воздухе, заставляет меня страдать. Будьте милосердны, позвольте мне увезти вас в какую-нибудь более чистую, более счастливую страну. - Более счастливую... Вы всегда говорите так, как будто я не счастлива. Вы знаете, что это обидно? - Я знаю только, что я сам слишком несчастен, и я не могу поверить, что вы можете быть счастливы, раз вы не в состоянии утешить меня, раз вы одиноки и суровы. Она не ответила. - Дайте мне надежду, дайте ее себе! Скажите, по крайней мере, что вы хотели бы этого - что вы хотели бы последовать за мной! Он ждал в тревоге. Наконец, она уронила: - Это было бы бесполезно... У меня больше нет времени. Он закрыл лицо руками и отошел от нее. Он сказал беззвучно, вглядываясь в свою душу: - О! Сознавать, что эта женщина - единственная, - та, в которой я нашел бы снова все, что было в молодости так волшебно светло и что я потерял; та, в которой я был бы одновременно юношей, мужем и старцем. Та, в которой я чувствовал бы вдвойне все, что суждено мне. Она думала: "А когда мы говорили друг с другом в первый раз, и ты находил ужасным томиться по мне, тогда я извивалась от желания тебя! Тогда мне хотелось слушать серьезные, нежные слова, положить руки на склоненную передо мною голову и позволить обожать себя. Это было очень давно, ты тогда совершенно не понимал меня". Она подумала, сказать ли ему это. Холодное сострадание заставило ее промолчать. Он, наконец, открыл глаза, и его ошеломила алая пышность этого сада. Точно в горячечном бреду бушевала вся эта растительность, обрушиваясь на ограду. Она содрогалась в неумолимых объятиях двух сильных кипарисов. Вдали сверкало море, свободное от парусов. - Слишком поздно, - пробормотал Жан Гиньоль. - В первый раз ей предстояло слишком много пережить. А теперь уж не осталось ничего. Он оперся о балюстраду, у него кружилась голова. Ему казалось, что он узнал что-то, чему не было места в жизни, что не согласовалось с фактом существования. - Это уже прошло, но мгновение я видел то, чего не понимает никогда никто: что я совсем не должен был бы жить. Моя жизнь не удалась! Я не нашел своего пути и упустил встречу с той, которая только и была бы моим оправданием! Он чувствовал ее за собой, совсем близко, - и ему хотелось здесь, под ее взглядом, положить голову на руки и зарыдать. Потом он испугался и спросил себя, не литература ли это? - Не искусственно ли все это? Не хочу ли я сделать из этого пьесу? Неужели я только равнодушный толкователь судеб, который ради ремесла принуждает себя к переживаниям?.. Я не знаю себя. Кто хоть раз сделал из своего переживания стихи, тот не смеет больше верить себе. Это самое худшее. - И если бы она сказала мне: "Да, я хочу любить тебя, - говорил он потоку ядовитого багрянца, у самых своих уст, - даже и тогда это было бы заблуждением. Как было заблуждением хотеть понять ее, мою возлюбленную. Возлюбленных не понимают. Они правы, эти совершенные женщины, которые одновременно и живут и творят, - правы, что любят только очень несложных мужчин, только таких, которые недостаточно умны, чтобы мучить их или докучать им своим мнимым пониманием. |
