«Прямо как мы», — лениво подумал он, вонзив пальцы в глаза зверя, на которого старался не обращать внимания, пока тот карабкался по валуну позади него и уже присел, готовый к прыжку. Нападая вместе, они всегда были меньше, чем суммой отдельных частей. Шарабт схватил отравленного, ослепшего и кричащего хищника, швырнул его на труп первого храбреца. Жест был совершенно глупым, шахранин не учел свое физическое состояние, от неожиданного усилия схватки разразились с новой силой, и он согнулся от боли чуть ли не вдвое. Две оставшиеся рептилии, уже начавшие отступать, взглянули на него с новым интересом, а Шарабт пошатнулся и рухнул на колени, схватившись за живот; именно теперь, в самое неподходящее время он почувствовал первые неясные ощущения удивления и ярости на что-то отдельное от собственного тела, заворочавшееся внутри.

Все расчеты пошли не так, подумал Шарабт с раздражением, вообще; атака произошла раньше, чем ожидалось, схватки оказались хуже, чем он представлял, и если сейчас не подняться, не прижаться к камню, не найти времени на отдых, то ребенок умрет, погибнет, и в животе шахранина останется мертвое существо.

Зрение затуманилось, но он заметил, как две оставшиеся твари бегут к нему. Пронзительно-розовые пасти открывались и закрывались в унисон, в почти идеальной, выверенной гармонии. Шарабт тряхнул головой, и двойное видение исчезло, оставив только одного нападавшего впереди и одного — он понял это, только когда почувствовал рваные разрезы от когтей на спине, — сзади. Шахранин упал лицом вниз, от новых ран практически забыл о спазмах в животе, чему почти обрадовался. Второй хищник присоединился к первому. Рептилии прижали его к земле, Шарабт глотал пыль, чувствовал, как боль постепенно приобретает ритм; на него больше не нападали. Его уже ели.

На Шахре он часто наблюдал за чем-то подобным: какое-нибудь крупное травоядное, загнанное до изнеможения охотниками, сдавалось и позволяло себя сожрать, еще не упав. Шарабт принял решение. У него было всего две возможности, каждая вела к смерти, но одна подразумевала гибель прямо сейчас. Умереть так он не хотел, это было непристойно.

Шахранин поджал ноги и руки под себя, затем крикнул и перекатился на спину. Хищники то ли отпрыгнули, то ли отлетели из-за удара, он точно не понял, что произошло. Встал, к ранам прилипли пыль и гравий, предплечья покрывала рвота, причем каким-то образом Шарабт понял, что это его; она походила цветом на пыль, а когда шахранин растопырил пальцы с когтями, то повисла между ними дрожащей паутиной. Когда же его вырвало? Почему он вообще решил, что она принадлежит ему? Шарабт пока отложил решение этих вопросов, но второй его особенно заинтересовал.

Хищники припали к земле там, где приземлились, смотря на него круглыми глазами. Он выпустил и убрал когти. Облизнул зубы. Убрал яд из рук и ног. Тот ему сейчас был не нужен.

Только покончив с противниками, он застыл, проанализировав свои действия. Дело заключалось не в том, что без яда убийство становилось более медленным или болезненным; так казалось уместнее, ибо подразумевало должный уровень равновесия. Без яда он рисковал, хотя и не слишком сильно. Но иначе проявил бы неучтивость по отношению к ребенку, которому позволил умереть внутри себя.

Шарабт лег на спину, раскинул ноги, посмотрел на небо цвета олова и напрягся. Это походило не на роды, а скорее на дефекацию. Шахранин похоронил плод в неглубокой могиле и быстро отвернулся до того, как земля задрожала, киша падальщиками.

Десять часов спустя он стоял, покачиваясь, на невысоком хребте, с которого открывался вид на неглубокую пыльную низину, — стоял, потому что больше не мог идти, но знал, если ляжет или упадет, то уже никогда не встанет, — и размышлял об увиденном со смесью удивления и веселья.

Его учили, что жизнь в своем течении не имеет смысла.