– Но ведь он пытается добиться только того, чтобы Индией правили сами индийцы! – возразил я.

О'Брайен перегнулся через перила веранды и тихо проговорил:

– Может быть, я не совсем беспристрастен в своих чувствах – я ведь тоже белый. Поймите, в настоящее время Ганди создает для нас невероятные затруднения. Вся Индия в огне, а мы должны бороться и с этим и г японцами одновременно.

Как раз в эту минуту до нас донеслись громкие звуки горна и стук лошадиных копыт – мимо нашей веранды скакал отряд английской кавалерии. Всадники были вооружены, впереди скакали два горниста.

Отряд проскакал мимо нас и умчался в горы.

– Недоверие порождает недоверие, – заметил я. – Это закон жизни. Англичане не верят Индии, а индийцы не верят в то, что англичане относятся к ним справедливо и сочувственно. В Гульмарге нет никаких волнений, а все же отряды рыщут по горам, переезжая от одного бунгало к другому, смотрят, как бы какой-нибудь конгрессист не вздумал бросить бомбу!

Со стороны Серклар-род показались две парочки. Они медленно шли в нашу сторону, облитые лунным светом. Внизу мисс Джойс тоскливо пела народную песню своего родного Ланкашира, а ее очередной любовник пьяно бормотал:

– Дорогая, я т-тоже из этого, как его, из Л-ланка-шира…

Одна из парочек была теперь совсем близко. Юноша обнял свою спутницу, которая в неверном лунном свете казалась белой статуэткой, и нежно ее целовал.

Женщина внизу вдруг расплакалась.

– Я хочу домой, хочу на родину, мой мальчик, мой дорогой, увези меня!

– Человек еще не освободился от географии любви, – заметил О'Брайен. – Ганди – индиец, поэтому он любит Индию. Эта женщина родом из Ланкашира, вот ее и тянет в Ланкашир, хотя по сравнению с Гульмаргом этот ее Ланкашир…

О'Брайен покачал головою и умолк.

– Позавчера я встретил в лавке одну англичанку, портниху, – сказал я. – Она член лейбористской партии, и, когда мы с нею стали говорить о Ганди, она говорила о нем и хорошее и плохое. Ей кажется, что и в Гульмарге могут начаться беспорядки, и она говорит, что те, кто сегодня приносит нам продавать мед, лепешки и репу, завтра могут наброситься на нас с палками. Она говорит, что предпочла бы все же быть убитой соотечественниками, а не чужими ей людьми!

– И вы приняли все это всерьез?

– Это все совсем не смешно. Ганди никогда не хотел никого убивать, никаких англичан, почему же эта портниха – член лейбористской партии – испытывает такой ужас перед индийцами? Не оттого ли она нам не верит, что и сама не без греха?

Женщина внизу теперь визжала:

– Я в Ланкашир хочу, глупый мальчишка, я в Ланкашир хочу!

– Этого же хочет и Ганди, – усмехнулся О'Брайен.

В это мгновение на веранду влетел сын Абдуллы – Гариб и, не переводя дыхания, закричал:

– Бабу-джи, отцу стало плохо! Он только что был здоров и курил хукку, а потом вдруг закашлялся и сразу замолчал. Я его звал, а он не отвечает, он ничего не отвечает, бабу-джи!

Я побежал вниз. Мертвый Абдулла лежал в своей каморке, глаза его закатились и зрачки смотрели вверх, как будто он и сейчас все еще чего-то ждал.

Сколько безнадежности было в выражении этих мертвых глаз – сны, которые они видели, так и не сбылись.

К двери каморки торопливыми шагами подошел управляющий. Даже не взглянув на Абдуллу, он обратился к Гарибу:

– Воды для господина майора. Горячей воды и поживей!

Он исчез.

Гариб положил на землю учебник и взялся за ведро.

– Разбудите, пожалуйста, отца, – застенчиво попросил он, но в голосе его прозвучало беспредельное отчаяние.