– Фехтуете со мной, мисс Трент? – с улыбкой спросил он. Она замолчала на минуту, а когда ответила, то в ее голосе была изрядная доля скованности:

– Вы забываете о моем положении, сэр. Я не могу спорить с вами на равных.

– Наоборот! Ваше положение настолько раздражает меня, что я помню о нем каждую секунду!

Она изумленно взглянула на него.

– Раздражает?

– Сил нет терпеть! Вы так смотрите на меня… Ну, смотрите! Смотрите! Неужели вам странно видеть мое неудовольствие по поводу того положения, какое вы занимаете в жизни?

– О, Господи! – воскликнула она. – Можно подумать, я отношусь к категории тех несчастных гувернанток, которым платят двадцать четыре фунта в год и держат в домах как обычную прислугу! У меня все совсем по-другому, как вы этого не поймете! Я очень дорого стою, сэр Уолдо!

– Это вы уже как-то мне говорили.

– Так вот, это правда. Не люблю хвастаться, но допустить, чтобы вы считали меня влачащей полуголодное существование на убогое жалованье, тоже не могу. Так вот, мне положили здесь сто пятьдесят фунтов в год, знайте это!

– Милая моя девочка, даже если бы вам положили в пятьдесят раз больше этой суммы, это ничего не меняет!

– Вот сразу видно, как мало вы в этом понимаете! Это все меняет! Можете мне поверить, что к женщинам с таким высоким жалованьем отношение самое уважительное!

– Господи, да как вы не поймете! Вы находитесь в услужении у женщины, которая сама годится вам в лучшем случае в экономки! А она ваша хозяйка! Вы вынуждены терпеть дерзости от этой дрянной девчонки, когда она выходит из себя по всякому пустяку, и вынуждены опекать таких выскочек, как…

– Чепуха! – прервала его решительно настроенная Анцилла. – Миссис Андерхилл считает меня членом своей семьи, и я не позволю, чтобы вы ее оскорбляли! Я считаю, что мне очень повезло с работой, а если мне самой нравится мое положение, то никак не пойму, почему оно должно не нравиться другим.

– Вот именно не понимаете! – возразил он.

Они подошли к воротам Степлза, где остальные остановились, поджидая их. Мисс Трент не знала, радоваться или огорчаться тому, что ее разговор с Совершенным вдруг резко прервался. Когда сэр Уолдо и Линдет попрощались и уехали, а мисс Трент поехала по дорожке к дому, она была так погружена в свои мысли, что Кортни пришлось несколько раз повторить ее имя, прежде чем она поняла, что к ней обращаются. Он решил, что она просто очень устала за день. Теофания же была со всеми очень мила и сразу же бросилась к мисс Трент, стремясь тем самым выразить о ней заботу. Анцилла была вынуждена сделать все, чтобы скрыть от девушки жестокое подозрение в том, что ее забота происходит от прозаического желания избежать разноса за ее отвратительное поведение в походе.

Узнав о случившемся с мисс Коулбатч недомоганием, миссис Андерхилл заявила, что она потрясена, но отнюдь не удивлена. Она с Шарлоттой в этот день гуляла по аллее, засаженной кустарником, и очень утомилась. Все из-за проклятого зноя. Мисс Трент ни словом не обмолвилась перед миссис Андерхилл об истеричном припадке, который случился с Теофанией в походе. Однако не таков был Кортни. Едва завидев мать, он тут же рассказал ей обо всем в мельчайших подробностях, все еще кипя гневом и раздражением на кузину. Он назвал Теофанию чертовой куклой и сказал, что ему стыдно иметь такую родственницу. Ядовито ухмыляясь, он заявил, что она может прекратить свои попытки охмурить лорда Линдета, ибо последнему дураку было бы ясно, что он охладеет к ней окончательно после того, что случилось в походе.

– Ее поведение вызвало в нем вполне понятное отвращение! – заявил он, ставя на этом точку.