Осторожный внутренний голос посоветовал ей не особенно-то полагаться на то, что наговорила миссис Андерхилл. Она сама гораздо лучше своей хозяйки знала о том, насколько маловероятна возможность того, что такой во всех отношениях блестящий жених, как сэр Уолдо, который мог без труда выбрать себе в жены любую даму высшего света и который, казалось, уже был не настолько молод, чтобы совершать необдуманные поступки, будет испытывать хотя бы малейшее намерение предложить руку и сердце простой женщине сомнительного происхождения, не аристократической породы и наделенной отнюдь не той степенью внешней красоты, которая бы в какой-то мере могла оправдать его намерение. Однако, с другой стороны, то, о чем он говорил с ней в тот день перед тем, как они расстались у ворот Степлза, похоже, указывало на то, что на уме у него есть что-то большее, чем простой флирт. Если он решил с ней поразвлечься, то почему же его должно раздражать ее социальное положение или, – на тот случай, если он был неискренен, – зачем он сказал, что оно его раздражает? Этого она не могла постигнуть. Размышляя обо всем этом, она вынуждена была в конце концов признать, что знает крайне недостаточно об искусстве любовной интриги и флирта. Вслед за этой мыслью пришла еще одна: что она знает также крайне недостаточно о самом сэре Уолдо. Он показал себя настоящим джентльменом, никогда не смотрел свысока на окружающих его здесь людей, не показывал, что ему скучно, и не старался произвести впечатление на окружающих выпячиванием своей утонченности. Что же касается дурного влияния, которое он-де мог оказать на местную молодежь, то тут она была солидарна со сквайром, который говорил, что сам приезд сэра Уолдо сюда явился положительным событием в этом смысле. Молодые люди, наконец, бросили свои экстравагантные жилеты и чудовищные шейные платки, а вместе с этим оставили и свои умопомрачительные развлечения вроде охоты на белок или скакания на лошади по крыльцу родительского дома. Совершенный ни разу не показался в вызывающем наряде и давал понять, что практиковавшиеся здесь до него забавы – глупость. Так что, вместо того чтобы удариться в поистине дикие бесчинства по случаю приезда к ним их идола, по выражению сквайра, местные молодые люди с упорством стали следовать тому, что сэр Уолдо считал приличным и достойным.

Возможно, в своей стихии сэр Уолдо показывал иные свойства своего характера и вел себя по-другому. Но Анцилле даже в голову не приходила мысль о том, что он сбивает лондонскую молодежь с пути истинного. Что же касается разбитых сердец, то в том, что дорога его жизни вся усыпана ими, Анцилла нисколько не сомневалась. Она была уверена также и в том, что он является настоящим мастером флирта, и кому как не ей было не знать, что его великолепие – это не сочиненная про него красивая сказка, а реальность.

Поэтому она решила, что благоразумнее всего для нее было бы выкинуть его из головы. Придя к этому выводу, она еще немного поразмышляла о личности сэра Уолдо и потом, наконец, заснула.

На следующий день она захотела поехать в Колби Плейс в новой четырехместной коляске миссис Андерхилл, чтобы проведать Элизабет. В попутчицы ей была назначена Шарлотта, однако, едва о поездке прослышала Теофания, как тут же заявила, что собиралась сделать то же самое, и стала умолять мисс Трент оставить ей местечко в коляске. Прямолинейная в манерах Шарлотта, у которой насчет «желания» Фанни не было никаких иллюзий, тут же отказалась ехать, сказав, что уж лучше составит компанию маме, остающейся дома, чем сядет на переднее место в коляске. Поэтому поехала мисс Трент только с Фанни, на лице которой сохранялось невинное выражение и которая выглядела как цветок в платье из узорного муслина и очаровательной шляпке из тонкой соломки, подвязанной синей ленточкой. В руках у нее был небольшой зонтик, который оберегал ее от солнца.