Именно эта восторженная реплика дочери заставила позже ее мать, миссис Чартли, заявить мужу следующее:

– Мой дорогой Джон! Я изумляюсь тому, что ты одобряешь этот в высшей степени непристойный танец! Когда они движутся вместе по комнате и когда он левой рукой держит ее правую руку и выносит их вперед и вверх, его правая рука лежит у нее на талии!!!

– Это для того, чтобы вести партнершу! – сказал, улыбаясь, священник. – У Линдета не было никакого амурного намерения! Я лично не увидел в танце ничего непристойного! Более того, мне кажется, что все получилось бы лучше, если бы наша Пейшенс не была так скованна… Но, надеюсь, это объясняется тем, что она еще как следует не выучила этот танец.

– Сдается мне, – с подозрением в голосе проговорила миссис Чартли, – что ты и сам не прочь был бы повальсировать!

– Нет, что ты, я уже слишком стар для этого! – засмеялся священник, махая руками. – Но если бы вальс был модным во времена моей юности, разумеется, еще до посвящения в сан, я, пожалуй, пристрастился бы к нему… И танцевал бы с тобой, любовь моя! Неужели ты и тогда бы отказывалась?!

Тонкая тень улыбки пробежала по ее лицу, но она сказала:

– Моя мать никогда бы не позволила мне! И ты всерьез рассчитываешь на то, что я разрешу своей дочери… кружиться по залу в мужских объятиях?! По-другому я это назвать, извини, не могу!

– Ты лучше всего умеешь определять, что ей следует делать, а что нет, моя дорогая. Так что решать тебе. Правда, если ты спросишь меня, то мне бы очень не хотелось видеть нашу дочь сидящей в углу и лишь смотрящей на то, как все ее друзья… кружатся в вальсе.

– Да, – согласилась миссис Чартли, испуганная откровением мужа. – Да, ты прав!

– Мне вовсе не нужно, чтобы она затмевала всех своих подруг, – добавил священник, полагая, что еще не убедил супругу до конца. – Но порой мне кажется, что хотя она уступает хорошенькой Теофании в красоте… танцует наша Пейшенс гораздо более изящно!

Эти слова дали его жене обильную пищу для размышлений. Конечно, она еще окончательно не сдалась, но ее суровая решимость уже сильно пошатнулась. Намек на Теофанию, – хотя священник вряд ли знал об этом, – оказал на миссис Чартли наибольшее воздействие. Она надеялась, что ее нельзя назвать приземленной женщиной, но она не была также и святой, – что несвойственно родителям вообще, – чтобы ее не задевало, что ее родная дочь загнана в тень гадкой девчонкой-скороспелкой, известной своими буйствами и дикостями, столь же красивой, сколь и тщеславной и отличающейся острым недостатком благовоспитанности. Да, миссис Чартли недолюбливала Фанни Вилд, и если уж совсем начистоту, то одно время ей было очень грустно и непонятно видеть такого прелестного молодого человека, как лорд Линдет, у ее ног! Бог свидетель, она не хотела оказаться свахой! Более того, в отличие от большинства местных глав семейств она не предпринимала ни одной попытки приблизить своего ребенка к высокому гостю. Но когда она смотрела за тем, как они танцуют, ей пришла в голову мысль, что из них вышла бы прекрасная супружеская пара. Линдет был как раз тем молодым человеком, который бы устроил миссис Чартли в роли мужа ее дочери. Вопрос о вальсе таким образом приобретал очень важное значение. Не подталкивать настойчиво свою дочь к молодому лорду – это одно, создавать же препятствия на пути их естественного сближения – это уже совсем другое!

Она все еще не приняла окончательного решения, когда вопрос был поставлен ребром: миссис Андерхилл пригласила Пейшенс посетить один или два танцевальных утренника, которые должны были состояться в Степлзе, чтобы дочь священника могла там попрактиковаться в вальсе.