|
Ванзелов спал в их помещении за перегородкой. Когда гасили свет, разговоры становились такими непристойными, что негодующий Ванзелов кричал из-за перегородки: - А еще образованные! Несмотря на долголетний опыт, он все еще ждал от вольноопределяющихся более разумного и благородного поведения, чем от рядовых, и каждый раз терпел разочарование. Дидерих отнюдь не был у него на худшем счету. Мнение Ванзелова зависело не только от пива, которым угощали его подчиненные. Больше всего ценил он в солдате радостную готовность повиноваться, а она у Дидериха была. На занятиях уставом его можно было приводить в пример другим. Он был весь проникнут идеалами воинского мужества и чести. Что касается знаков различия и иерархической лестницы, то в этом он разбирался, казалось, со дня рождения. Ванзелов говорил: - Теперь я его превосходительство, господин генерал. И Дидерих тотчас же всем своим поведением показывал, что свято в это верит. Когда же Ванзелов провозглашал: "Теперь я член императорской фамилии", - тут Дидерих вел себя так, что на губах унтера появлялась улыбка маньяка, страдающего манией величия. За столиком солдатского трактира, в задушевном разговоре с начальником, Дидерих заявлял, что он в восторге от армейской жизни. - Растворяться в великом целом! - говорил он. Ничего на свете он так не желал бы, как на всю жизнь остаться в армии. Это говорилось искренне, и, однако, во время послеобеденных учений "на местности" им овладевало единственное желание - забраться в окоп и спрятаться от всех и от всего. Слишком тесный, придававший стройность фигуре мундир после обеда превращался в орудие пытки. Что тебе с того, что капитан, отдавая команду, так лихо гарцует на своем коне, когда сам ты бегаешь, пыхтишь и отдуваешься, слыша, как непереваренный суп урчит у тебя в кишках. Вообще говоря, Дидерих готов был всем восхищаться здесь, но восхищение отступало перед личными невзгодами. Нога у него опять разболелась. Не без презрения к самому себе он прислушивался к боли с робкой надеждой, что она усилится. Тогда его освободят от ученья "на местности", быть может, даже и на казарменном дворе. И наконец отпустят на все четыре стороны. Дело дошло до того, что в воскресенье он отправился к отцу одного своего "собутыльника", тайному медицинскому советнику. Краснея от стыда, он попросил господина советника посодействовать ему. Он влюблен в армию, в это великое целое, и с радостью остался бы на военной службе до конца дней своих. В этом великолепном механизме становишься, так сказать, частицей власти и всегда знаешь, что тебе делать, - чувство, ни с чем не сравнимое! Но ведь нога-то больная. - Нельзя же допустить, чтобы ее ампутировали. Я же все-таки кормилец матери и сестер. Тайный советник осмотрел ногу. - "Новотевтония" - наше знамя, - сказал он. - Я случайно знаком с вашим полковым врачом. Об этом Дидериху уже было известно со слов приятеля-корпоранта. Он откланялся и ушел со страхом и надеждой в душе. Воодушевленный этой надеждой, Дидерих на следующее утро едва ступал на ногу. Он сказался больным. - Кто вы такой? Чего ради вы беспокоите меня? - Штабной врач окинул его взглядом. - Вид у вас цветущий, и брюхо уже поменьше. Но Дидерих стоял навытяжку и не уходил: болен, да и только. Начальнику пришлось снизойти до освидетельствования. Когда Дидерих разулся, врач заявил, что, не закури он сигару, ему стало бы дурно. Ничего угрожающего он не нашел и, возмущенный, столкнул Дидериха со стула. - В казарму - и точка. Можете идти. |
