|
Он бросается вдогонку, но поток относит его в другую сторону, к витрине кафе. Раздается звон выдавленного стекла и крик рабочего: - Отсюда меня давеча выставили за то, что на мне не было цилиндра. Плакали мои тридцать пфеннигов... И он вместе с Дидерихом влез в кафе через окно и между опрокинутыми столиками прыгнул на пол, где люди падали, оступаясь на осколках, сшибались животами и орали: - Никого не впускать! Здесь задохнуться можно! Но в кафе набивалось все больше и больше народу. Полиция теснила толпу. А середина улицы вдруг оказалась пустой, словно очищенной для триумфального шествия. Кто-то сказал: - Да это Вильгельм! И Дидерих опять выскочил на улицу. Никто не знал, почему вдруг стало возможным шагать густой толпой во всю ширину улицы, почти касаясь боков лошади, на которой сидел кайзер; сам кайзер. Увидев его, каждый поворачивал и шел за ним. Сгрудившиеся и кричавшие люди разбегались и неслись ему вслед. Все взгляды устремлялись на него. Темная лавина людей, бесформенная, стихийная, безбрежная, и над ней в светлом мундире и в каске - молодой человек, кайзер. Это они заставили его выйти из дворца. Они кричали: "Хлеба! Работы!" - до тех пор, пока он не пришел. Ничто не изменилось, но он здесь - и все уже печатают шаг, точно идут на парад, на Темпельгофское поле <См. Прим.>. С краю, где ряды были не так плотны, прилично одетые люди обменивались замечаниями: - Ну, слава богу, он знает, чего хочет! - А чего он хочет? - Показать этой банде, у кого власть! Он пытался быть мягким. Он даже слишком отпустил вожжи два года назад. Они обнаглели. - Страха он не знает, что и говорить. Дети мои, запомните: это исторический момент! У Дидериха, услышавшего эти слова, мороз пробежал по коже. Пожилой господин, сказавший их, обращался и к нему. Дидерих увидел седые бакенбарды и Железный крест. - Попомните мое слово, молодой человек, - продолжал незнакомец, - когда-нибудь школьники будут читать в учебниках о том, что совершил сегодня наш несравненный молодой кайзер! Многие шагали, гордо приосанившись, с торжественными лицами. Провожатые кайзера оглядывались вокруг с выражением крайней решимости, а коней своих вели сквозь толпу так, словно все эти люди согнаны, чтобы играть роль статистов в спектакле, в котором всемилостивейше соизволил выступить его величество. Иногда они искоса поглядывали на публику: достаточно ли она потрясена? А кайзер - он видел только себя и свой подвиг. На его лице застыло выражение глубокой серьезности, и только глаза метали испепеляющие взоры на тысячи завороженных людей. Он, богом поставленный владыка <См. Прим.>, мерился силами с взбунтовавшимися рабами! Один, безоружный, он отважился появиться среди них, сильный одной только своей миссией. Пусть они посягнут на него, если на то есть воля всевышнего; он приносит себя в жертву святому делу. Если господь не покинул его, пусть они это увидят. Тогда величие его подвига и воспоминание о собственном бессилии запечатлеются в их сердцах на веки вечные. Молодой человек в шляпе художника, шедший рядом с Дидерихом, сказал: - Знакомая картина. Наполеон в Москве. Один, без свиты, на запруженных толпами улицах. - Но ведь это великолепно! - воскликнул Дидерих, и голос у него пресекся. Незнакомец пожал плечами. - Комедия, и даже не талантливая. Дидерих взглянул на него, пытаясь метнуть в него испепеляющий взор, как кайзер. - Вы, видно, тоже таковский. |
