|
Ядассон: - За здоровье наших близких! Дидерих: - Почту за честь рассказать об этом домашним. Затем Ядассон, невзирая на стынущий обед, принялся многословно восхвалять кайзера за силу характера. Пусть мещане, злопыхатели и евреи находят в нем сколько угодно недостатков, но он, наш несравненный молодой кайзер, в общем и целом - личность исключительная, и, что самое отрадное, он весь - порыв и действие, к тому же глубоко своеобразный мыслитель. Дидериху показалось, что Ядассон только повторяет его слова, и он несколько раз удовлетворенно кивнул. Он сказал себе, что внешность иной раз обманчива и что между немецким образом мыслей и величиной ушей нет, видимо, прямой зависимости. Они осушили бокалы за благополучный исход борьбы во имя несокрушимости трона и алтаря, против бунтарства, в какой бы форме оно ни проявлялось, в какие бы перья ни рядилось. Так они вернулись к положению дел в Нетциге. Оба единодушно пришли к выводу, что новый националистический дух, которому предстоит завоевать Нетциг, не нуждается ни в каких программах. Имя его величества - этим все сказано. Политические партии - ненужный хлам, как самолично выразился его величество кайзер. "Я знаю лишь две партии: одна - за меня, другая - против", - сказал он, и правильно! В Нетциге, к сожалению, перевес пока на стороне противников кайзера, но этому скоро придет конец и, что Дидериху было совершенно ясно, - с помощью ферейна ветеранов <См. Прим.>. Ядассон не был его членом, но обещал представить Дидериха руководящим деятелям ферейна. Прежде всего он, конечно, познакомит его с пастором Циллихом, человеком истинно немецкого образа мыслей Сейчас же после обеда можно нанести ему визит. Выпили за его здоровье. И за своего капитана поднял бокал Дидерих, за своего строгого начальника, ставшего его лучшим другом. - Год военной службы, это, знаете, год, который я ни за что не согласился бы вычеркнуть из моей жизни. - И без передышки, порядком раскрасневшись, воскликнул: - И такие светлые воспоминания демократы хотят отнять у нас! Старик Бук! Дидерих вдруг пришел в такое негодование, что чуть не задохся. Он с трудом проговорил: - И вот этот человек старается убедить нас, что служить не следует, называет нас рабами. Оттого, видите ли, что он когда-то совершал революцию. - Да это сказки, - вставил Ядассон. - Чего же он хочет: чтобы и нас всех приговорили к смертной казни? Так, что ли? Вот уж кому надо было снять голову... От Гогенцоллернов, видите ли, мало проку! - Для него-то безусловно! - сказал Ядассон и основательно отхлебнул из своего бокала. - Я заявляю, - крикнул Дидерих, тараща глаза, - что всю эту еретическую хулу выслушал только с одной целью - я хотел знать, с кем имею дело! Призываю вас в свидетели, господин асессор! Пусть только старый интриган посмеет утверждать, что мы с ним друзья и что я соглашался со всеми этими подлыми оскорблениями величества. Вы свидетель, что я в тот же день выразил свой протест! Вдруг его прошиб пот: он вспомнил о строительной инспекции, о покровительстве, которое обещал ему Бук... Дидерих неожиданно швырнул на стол маленький, почти квадратный томик и разразился сардоническим хохотом... - Он и стихи кропает! Ядассон стал листать. - "Песни вольных гимнастов", "Голос заключенных", "Да здравствует республика!" и "У пруда лежал отрок, печальный и бледный"... Правильно, все они такими были. Пеклись об арестантах и расшатывали устои. |
