— Кажется, знаю, — сказала Анна, целясь в мишень.

— Чем же?

— Очень яркая, радостная мишень. Даже в хмурый день кажется, что светит солнце. В Суходольске не много солнечных дней.

— Вы угадали, — сказал Сухинин.

Но сейчас солнце светило. В окно и со стены. Анне казалось, что солнцем залито все вокруг.

— Что ж, спасибо, — сказала она, положив на стол оставшиеся дротики. — Мне пора.

— Вы… приняли решение? — тихо спросил Сухинин. — За которым приходили сюда?

— Да, — ответила Анна. Ее голос звучал уверенно.

— Можно узнать какое?

— Можно. — Она подняла на Сухинина спокойные глаза. Они были светло-серые на солнце. — Я… — начала она, потом решительно закончила короткую фразу: — выслушаю мужа.

Сухинин облегченно засмеялся.

— Будьте внимательны, не упустите главного.

— А что, по-вашему, главное?

— Любить, прощать, быть милосердным.

Анна ушла, а Сухинин никак не мог остановиться. Он кидал и кидал дротики. Точные броски, как всегда, успокаивали. Как успокаивала и примиряла с жизнью всякая победа. Он сыграл с собой в «Пятерку», игру на внимание, которая требует навыка в счете. Потом в «Шанхай», в этой игре надо поразить все векторы мишени по порядку номеров. Он не прочь был сыграть в «Крикет». Но это командная игра.

Он убрал дротики в шкаф и вернулся к столу, на котором лежали книги, распечатки текстов, варианты обложек. Неужели всем этим на самом деле занимается он? Причудливость поворота его жизни время от времени вызывала удивление. В основном когда рядом появлялся человек из другой сферы. Как Анна.

Каким странным он, видимо, казался ей вначале. Как насторожилась она, узнав, чем он занимается. А он сам, когда ехал из Новополоцка в Суходольск? Он сам-то что ожидал увидеть?

Совсем не то, что увидел. Обыкновенная комната в Доме культуры, обыкновенные люди. Женщины, одетые так, будто они пришли на профсоюзное собрание. Никаких платков на голове, кто-то в юбке, кто-то в брюках. Самые обычные мужчины вышли вместе с ним на автобусной остановке. Но было что-то в их лицах… Неправда, напротив, в их лицах он не заметил привычного. Какой-то застарелой неулыбчивой печали, к которой привык. В них был какой-то свет — в глазах, в чертах, их лица казались мягче, чем у толпы. Потом он научился замечать такие лица на улице.

Дожидаясь пастора, которому должен был вручить свои бумаги, Степан слушал проповедь. Обыкновенный мужчина в обычном костюме говорил простые слова. Его темой тогда, он помнил это отчетливо, было уважительное отношение в семье. Тема удивила его — разве об этом ведут речь в церкви?

Потом говорили прихожане, развивали тему Гости из Рязани рассказывали о своем — в чем нуждается их община. А потом объявили, что одна из сестер плоха и ей нужна помощь.

Он почувствовал себя спокойно, волнение пропало…

Сухинин видел, что то же самое происходило и с Анной, хотя он никакой не пастор. Он не говорил ей о Боге, а о самых простых вещах, о земной жизни.

Сухинину несколько раз предлагали принять крещение, готовиться в пасторы. Но он отказывался, он не хотел войти в этот круг навсегда, потому что завещатель оставил лазейку: десять лет работы на церковь — и ты свободен.