Жаль Пузикова. Мне же сообщили. Нелепейшая смерть. Причем, где-то и по заслугам. Это часть и его вины, что недоучил стрельца, а тот не контролирует себя или намеренно не слушает приказы. Ну, и тот факт, что Данила Юрьевич снял шлем… нельзя в бою снимать защиту. Но воеводу не воскресишь, чтобы пожурить и наказать.

— Преклоняюсь пред тобой, государь, царь Московский, смиренно жду участи. Прошу лишь милости твоей, кабы ратных людей, что наказа не ослушались и вышли с тобой биться, пощадил, — говорил, стоя на коленях, не подымая головы, Хворостинин.

— Служивый человек должен наказы выполнять, кои ему головы дают. Пощажу. Негоже добрых воинов казнить, когда у земли русской угроз вельми много, — говорил я нарочито громко, чтобы слышали многие.

Ну, куда мне устраивать «утро стрелецкой казни»? Приходили слухи, что сбежали Мстиславские. Куда именно, никто не знает, но если не ко мне, так к могилевскому вору или вовсе в Польшу. Шуйского не нашли, тоже сбежал. Этот все больше склонялся к шведам. Если они все бегут, значит, надеются на продолжение сопротивления?

Шуйский придет со шведами, Мстиславский с поляками. Что-то пока не слышно о Крымском ханстве, ногаи. И в этих условиях казнить тысячи воинов? Нет, по гарнизонам службу нести!

Может, и удастся кого-то поймать, но, как оказалось, кони у многих устали. Я направил вестового к Пожарскому, чтобы тот отрядил людей на поиски беглецов. Вряд ли выйдут на Мстиславских и компанию, но Шуйского должны догнать, он недавно ушел, причем, в сторону Пожарского.

— Пусть твои воины рядом идут и будут готовы прикрыть меня собой! — повелел я кассимовскому хану Уразу-Мухаммеду.

Я собирался входить в столицу моей державы. Пока так, с опаской, но уже с гордо поднятой головой и в сопровождении достаточно большого войска.

Пора бы начать что-то делать кроме, как воевать. Дадут ли мне это, займусь ли экономикой и хоть каким-то, но приведением страны в порядок?

Эпилог

Владимир

29 июля 1606 года.

— Михаил Игнатьевич, от чего мы столь долго сидим во Владимире? — спросила Ксения, инокиня Ольга.

— Ксения Борисовна, а разве плохо тебе? Чай веселей, чем в обители. Господи, прости! — Татищев перекрестился.

— Говори, боярин! Вижу я, что тебя почитай второй день что-то гложет. И я замешана в том, — в голосе Ксении звучал величественный тон.

Татищев молчал. Не станет же он говорить, что думает, как именно выторговать и себе прощение у Димитрия Иоанновича и своим родным. Что Ксения в этих думах боярина занимает важное место. Именно дочь Бориса Годунова представлялась Татищева козырем в его руках.

Государь, как только взошел вновь на престол, заявил, что многогрешен и кается. Некоторые люди, что успели донести информацию до Владимира говорили, что Димитрий тоскует и по Ксении. Уж как купчины это поняли, остается загадкой, но и ранее приходили сведения, что царь хотел бы встретится с Годуновой.

— Скажи, Михаил Игнатьевич, что ты от меня скрываешь? — насупилась Ксения.

— Не злись, царевна… — сказал Татищев и даже закрыл рот рукой от того, что сказал нечто страшное.

— Коли ты не отвезешь меня в Москву, я обращусь к владимирскому воеводе и попрошу помощи, — сказала Годунова, ей было приятно слышать царственное обращение.

Татищев хотел использовать Годунову, или, скорее, ее еще не родившегося ребенка в качестве заложника.