– Понятно, – хватаю предложенный "за счет заведения" стакан и вливаю в себя живительную порцию амброзиума. Крепкий напиток приятно будоражит, невидимыми пальцами массирует мозги, согревает позвоночник.

Разглядываю посетителей. Встретившие меня парни – постоянные клиенты и вышибалы заодно. Они радушно принимают меня в свою компанию и предлагают сыграть в "Колдочко" на интерес. Отказываюсь, потому что знаю свою азартную натуру. Если со временем игра перейдет из "интереса" в "на деньги", я рискую лишиться одежды, даже тюремные тапочки снимут.

К моему удивлению больше в таверне народа не наблюдается. Интересуюсь этим вопросом.

– Ряды мужиков-шовинистов редеют, – тяжело вздыхает Бьёрни. – Кто-то женился, кто-то пал в неравном бою при обороне таверны.

– Это как?

– Видишь ли, мой кабак штурмовали еще с вечера. Большинство клиентов посчитало, что война такого не стоит. И все они разошлись по домам – делать приятное женам. А мы, холостяки, остались до последнего.

– Понятно, – киваю и опорожняю второй стакан "от заведения". – Веришь, глубокоуважаемый Бьёрни, записывай меня в ваши ряды. Мне тут невероятно понравилось!

– Лады! – соглашается бармен. – Вот только скажи мне, как у тебя предстоят дела с законом?

– Не слишком, – неопределенно вздыхаю. Чего мне скрывать от этих замечательных мужчин. – Пару часов назад я убежал из тюрьмы.

Наступает звонкое молчание. На одной из колонн начинают позванивать музыкальные часы. Из маленькой дверцы выбирается крохотная серая мышка.

– Пи-пи, – говорит она. – Пи-пи. Два часа второвечерника. До первоутрия осталось пять часов.

Дверца закрывается, все смотрят на нее.

– Герой! – оглушительным басом орет четырехрукий демон и всем ладонями хлопает меня по спине. От всей души поздравляет. Едва не испускаю дух.

– Вот это да! – восхищается высокий тип в костюме. – Неужели среди нас теперь есть настоящий преступник!

– Государственный! – изумленно вскрикивает Бьёрни. – Народ, он настоящий го-су-дар-ствен-ный преступник!

– Троекратное ура герою! – дружно выкрикивают шовинисты.

Я не совсем понимаю их радость, но в расспросы не вступаю. Мало ли, чего им во мне понравилось?

Мы лакаем амброзиум из громадных стаканов. Потом счастливо бьем посуду в пьяном угаре. Демон и карлик затевают потасовку – разошлись во мнениях относительно внешней политики Валибура. В сусло пьяный жабоборотень, работник кухни, сидит перед настенным зеркалом и напевает "Гимн шовинистов" своему отражению.

До меня доносится только один куплет, исполненный трескучим голосом.

Что может лучше быть мужчины?

Такого нет, и быть не может!

Мы – мужики, и мы – едины!

Кто не согласен – тому по роже!

На словах "по роже" повар изо всей мочи трескает кулаком в зеркало. Стекло, к моему удивлению, не разбивается. Видимо, Бьёрни Каркович побеспокоился о безопасности заведения.

Тем временем вороноборотень признается, что всю жизнь мечтал сделать что-то такое…

– Такое преступное сделать я хотел, – он мертвецки пьян и едва ворочает языком. – Шовинист ведь – настоящий экстремал, понимаешь? Мы же яро настроены на победу мужчины над женщиной! Понимаешь? А ничего не делаем, сидим только в баре и набираемся каждый вечер… Да еще отбиваемся изредка от престарелых феминисток… Понимаешь?

– Пони… ик!… маю, – побулькиваю из своего стакана.

Рассказываю владельцу таверны о том, как стал государственным преступником.