— Теперь уж «скорая» не приедет? — полуспросила Вера.

— Наверное, застряла на полпути.

Они одновременно вздохнули. Девочка барахталась на столе. Крик ее потерял интенсивность, перешел в обычный плач.

Сухарев показал на бутылочку, Вера дала девочке пузырек со сладкой водой — та зачмокала. Ее накрыли пеленкой. От усилий крошечный лобик покрылся бисеринками пота. Когда содержимое подошло к концу, девочка уснула. Ее положили на Верину кровать.

Лоб и щеки ребенка стали влажными и прохладными — жар спал.

Вера опустилась на стул у кровати и не отрываясь следила за беспокойным сном ребенка.

— Если с ней что-то случится, я не переживу, — вдруг сказала Вера.

Сухарев опустился на свободный стул.

— У нее нет родителей? Кто она вам?

— У нее есть по крайней мере мать. И дед.

— Почему же она с вами?

— Ее матери шестнадцать лет, это моя двоюродная племянница. Вернее, даже троюродная. Дочь моей двоюродной сестры Инги. Так вот эта бестия не придумала ничего лучше, как подкинуть свою дочку мне.

— Наверное, она знала, что вы любите детей.

Вера посмотрела на Сухарева. В темноте его глаза казались темнее, чем на самом деле, мерцали сдержанным блеском. Она усмехнулась:

— Зоя это сделала, чтобы позлить меня. В детстве она дико ревновала меня к отцу.

Сухарев ошарашенно уставился на нее.

— Так, значит…

— Да, Егор. Коля — Ксюшкин дед.

— И он ничего не знает?

Вера развернулась к нему на стуле.

— А чего вы хотели? Чтобы я рассказала ему, что его дорогая Зоя родила? Чтобы он забрал беспомощного ребенка скитаться с ним? У него ни кола ни двора! Он только что из тюрьмы.

— Но что же вы собираетесь теперь делать? Растить ребенка, зная, что в любой момент у вас его могут отнять?

— Не берите в голову. — Вера поднялась, подошла к шкафу, достала оттуда две кружки. — Вам нужно выпить, вы промокли.

Она налила немного водки Сухареву и себе.

Разрезала яблоко. Выпили.

— A y вас есть дети? — спросила она, уже смелее глядя Сухареву в глаза.

Он покачал головой.

— Ну а женаты вы были? — не унималась Вера. — Неужели никогда? Вот уж не поверю!

Сухарев поднялся.

— Ну, мне пора. Что-то я засиделся.

Вера удивленно смотрела в его голую спину. Что она такого сказала? Задала обычный вопрос.

— Подождите, Егор! — Она поднялась и подошла к нему. — Вы не обижайтесь на меня за тот вечер, хорошо? Я вела себя по-дурацки, не знаю, что на меня нашло.

— Я уже забыл.

— А.., тогда — спокойной ночи…

Вера не знала, что сказать. Ей мучительно не хотелось оставаться одной. Но она не могла попросить его остаться. И в то же время больше всего на свете ей хотелось, чтобы он остался.

— Да. Я пойду. Но я зайду позже узнать, как она. — Он кивнул на девочку.

Сухарев ушел, и одиночество волной нахлынуло на Веру. Она поправила Ксюшкину пеленку. Девочка спала, обессиленная жаром. Дождь хлестал по стеклу, будто пытался что-то доказать ей. Что? Что вся ее теория о любви и предательстве — бред и никаких выводов из собственной жизни делать нельзя? Все повторится вновь, человек способен вновь и вновь обретать надежду? Но на что она надеется сейчас? Что этот сыч лесной полюбит ее и развеет ее страхи? Какая наивность! Зачем он ей нужен? Да и она не нужна ему вовсе, это он демонстрирует ей как может.