Татьяна осторожно взяла Кеющку. Та нахмурила бровки.

— Какие мы красивые! Какие норовистые! На маму похожа, вижу. А на папу?

— Таня, вы извините… Вы нас не правильно поняли. Это не Егора дочь и не моя.

Татьяна вскинула на собеседницу огорченное лицо.

— Правда? А я-то думала! Ему бы так нужно семью, ребенка…

— Но почему?

— Как почему? Ведь его жена погибла беременная, разве он вам не рассказывал?

Вера замялась.

— Егор всегда обходит эту тему. Ему до сих пор больно об этом говорить.

— Да это и понятно. Он столько лет стережет эту реку, где утонула его жена. Словно она может выплыть, понимаете? Как он с ума не сошел до сих пор?

Они приехали на месяц отдохнуть, а он поселился здесь навечно. Похоронил себя вместе с ней. У них так долго не было детей, они так радовались…

— Так.., тело не нашли? — тихо спросила Вера, зная, что у Егора она об этом не спросит.

— Нет… — Теперь Татьяна уставилась на Веру с подозрением. — Так вы и этого не знаете?

— Теперь знаю.

Она забрала Ксюшку и зашагала вдоль берега в противоположную сторону. В голове пульсировала кровь.

Она все поняла. Горло сжимал спазм. Чужая боль облила ее своей неподдельностью. Преданность — качество, которое она превыше других ценила в людях, бесспорно, принадлежало Егору, этому странному лесному сычу.

Она должна для него что-то сделать. Что? Купить в конце концов для него эту турбазу, чтобы никто не смог прогнать его отсюда. Она понимает его беду. Больше того, она любит его…

Вера вернулась в лагерь и стала искать Сухарева.

Его нигде не было.

Накормив и искупав девочку, она укутала ее и положила в коляску. Засыпала Ксюшка только на свежем воздухе. Вера катила коляску перед собой по направлению к столовой, когда ее догнал Сухарев.

— Пойдем, — сказал он и положил ей в руки букет полевых цветов.

Букет был пестрым, горько-ароматным, но Сухарев не дал ей насладиться созерцанием.

— Куда мы идем?

— Ко мне.

Он привел ее к своему флигелю. Коляску со спящей девочкой поставили на веранде и накрыли пологом от комаров. Вечерело. Во флигеле пахло полынью и мелиссой. На столе у окна Вера заметила два высоких бокала и миску с черешней. Ягоды высились горкой, а стебельки торчали в разные стороны. Сухарев чиркнул спичкой, и на подоконнике ожила свеча. Достал из шкафа вино и наполнил им оба бокала:.. И вино, и черешня были одного цвета. Вера села к столу и взяла ягоду. Черешня оказалась упругой и сочной. Сухарев поднял бокал.

— Я хочу выпить за вчерашнюю ночь. Она оказалась очень важной для меня.

— И для меня, — как эхо повторила Вера.

Он пил свое вино, не отрывая от нее глаз. Она проделала то же самое. Краем сознания Вера отметила, что, конечно, где-то она это уже видела или читала: вино, свеча. И что Сухарев неоригинален.

Но сейчас это не имело значения. Он сделал это все для нее. Он хочет быть с ней, она ему нужна. И это главное.

В ночь за окном вдруг ворвались звуки ударных.

— Танцы, — кивнул Егор в сторону столовой.

Вера встала и взяла его за руку.

— Я объявляю белый танец.

Сухарев поднялся и обнял ее. Они танцевали на маленьком свободном пространстве его комнаты между столом, кроватью и дверью, и теснота помещения делала их еще неразрывнее и ближе. Сухарев потерся щекой о ее волосы, и Вера закрыла глаза. Казалось, что ночь плывет мимо них, унося с собой заботы и впечатления. Им оставалось только чуткое ощущение друг друга, их тесный мир на двоих.