Да, сейчас мне нелегко. Так же, как и вы, уважаемые присяжные, я не лишен сострадания. Все, что мы сейчас говорим, мы говорим о муже, который, придя домой, обнаружил жену и лучшего друга вместе в постели. Конечно же ему это не могло быть приятно. Не будем недооценивать того, какое потрясение он испытал, обнаружив свою недостойную жену в постели с другим мужчиной, но не будем считать это и лицензией на убийство. «Не убий» — так звучит одна из заповедей завета, заключенного между людьми и Богом, и, насколько мы знаем обычаи избранного народа, обещанное выполняется — это свято. Я не стану сейчас занимать ваше время затейливым и пространным вступлением, потому что могу всецело положиться на красноречивые улики, доказывающие, что обвиняемый виновен в убийстве. Есть револьвер, есть пустая гильза в барабане и есть жертва, которую, как мы знаем, никто не видел с тех пор, как она погрузилась в озеро. Если бы этот человек утонул, его тело должно было бы всплыть через месяц, если не через неделю. Но, может быть, он и жив, однако тогда и я, может быть, наследник русского царя, всю семью которого жесточайшим образом истребили по приказу коммуниста Леона Троцкого (он же Бронштейн). Или, может быть, мистер Москович без денег, да и без паспорта, который он тоже забрать забыл, вылез из озера на другом берегу и в одних плавках поехал на попутках домой в Соединенные Штаты? Если вы в это верите, то у меня есть домик с садиком во Флориде, и я его готов поверившему дешево продать.

Уважаемые присяжные, ваше сочувствие к обманутому мужу понятно, но вы не должны дать состраданию возобладать над чувством справедливости. Убийство — оно убийство и есть. Теперь, когда вы выслушали доказательства, я надеюсь, что вы объявите обвиняемого полностью виновным.

Затем настал черед блеснуть Хьюз-Макнафтону.

— Я попросту не могу понять, что я тут делаю. Я в полном изумлении. За те годы, что я работаю адвокатом, дела, подобного этому, мне не попадалось. С моей точки зрения, тут все проще пареной репы. Мне положено защищать клиента, употребить для этого все свои скромные силы и способности — как-никак его обвиняют в преднамеренном убийстве, — но трупа-то нет! Что же это получается? Завтра меня попросят защищать честного банкира от обвинений в мошенничестве при отсутствии недостачи денег? Или уважаемого гражданина, который якобы сжег свой амбар, при том что никакого пожара не было? Я так уважаю закон, нашего высокочтимого судью, моих ученых коллег и вас, господа присяжные заседатели, что я должен заранее извиниться, поскольку это дело, зашедшее столь далеко, что даже представлено на ваше рассмотрение, есть ничто — пустое оскорбление вашего здравого смысла. Тем не менее faute de mieux придется нам им заняться. Как вы уже слышали, Барни Панофски, любящий муж и кормилец, однажды утром неожиданно вернулся к себе в дачный домик в Лаврентийских горах и нашел там жену и лучшего друга в одной постели. Вообразите эту сцену — те из вас, кто тоже любит своих жен. Приходит, увешанный гостинцами, и видит, что его предали. Предала жена. Предал лучший друг. Мой ученый коллега хочет, чтобы вы поверили, будто миссис Панофски не совершала измены. Да нет же! Она не шлюха, объятая беззаконной похотью. В соблазнительной ночной рубашечке она забирается в постель к мистеру Московичу только потому, что тот дрожит, и она хочет согреть его. Надеюсь, вы тронуты. А я вот, честно говоря, нет. Что, одеял в доме больше не было? Нельзя было горячей воды в грелку налить? И как вышло, что, когда мой подзащитный спугнул их, на его любимой жене уже не было ее соблазнительной розовой ночной рубашки? Или миссис Панофски, в отличие от мистера Московича, нечувствительна к холоду? А может быть, ей захотелось снять рубашку, чтобы она не мешала, так сказать, взаимопроникновению? Эти вопросы я оставляю на ваше усмотрение.