Нарелин ткнул Пятого локтем, наклонился к нему и демонстративно прошептал:

- Заметь, сам факт убийства у него возмущения не вызывает. Только то, что это делалось без реальной пользы для общества.

- Конечно, - согласился Пятый. - Он ведь официал, сразу видно. Воплощенный рационализм. Сама доброта и толерантность, как же, как же.

Клео смолк и с возмущением посмотрел на Нарелина и Пятого.

- Бесстыжие вы, - подытожил Лин. - Хватит торчать тут, пошли на пляж, что ли. Холодно у них в этом Тобольске, тепла хочется. Пошли, пошли, а то уже вечер скоро. Заболтались мы что-то.

Нарелин поднялся и потянулся всем телом, почти по-кошачьи. Сообщил:

- По мне, так самая главная жуть того мира - вечный холод. Вот так посмотришь и начинаешь ценить свое счастье. Идемте!

* * *

Солнце тонуло в мареве надвигающегося вечера, окрашивало песок в нежный персиковый цвет, ветер стих совершенно, и море превратилось в гладкое прозрачное стекло. Где-то у горизонта небо и вода сливались, и взгляд помимо воли стремился в эту даль, по уходящей в никуда закатной солнечной дорожке.

Все расположились на песке, под легким тентом из материи. Чуть позже Лин встал, ходил в дом и вернулся с гитарой.

Нарелин и Клео улеглись на песок.

- А иногда он выходит на порог своего дома, по вечерам, и долго-долго сидит один, - тихо говорил Пятый. - И смотрит в небо, словно ждет чего-то. Но ничего, конечно, не происходит, потому что уже не имеет права произойти.

Лин тихонько наигрывал что-то, видимо, ему было неважно, слышит его кто-нибудь или нет, поэтому пел он негромко, словно про себя. Спокойная, неторопливая мелодия плыла над застывшим в безветрии морем, и сейчас уже можно было различить слова: