– Я все узнаю, деточка, – заверила Софья Абрамовна. – Есть у меня один человек. Так что иди, собирай посылку. А то, что не встретилась с Софочкой, может, оно и к лучшему, между прочим.

– Мне все равно, – сказала Сашенька.

– Я тебя понимаю, – вздохнула Софья Абрамовна.

"Конечно, сейчас она постарела, но, наверное, какая красивая была женщина!" – подумала о Софье Абрамовне Сашенька.

И та будто услышала ее мысли. Приветливо улыбнулась и произнесла как-то очень просто, очень буднично, безо всякого наигрыша:

– Да, и я была молодой…

ХХI

– Соберем все как надо, – сказала мама, – я знаю, что надо. Носки, мыло, махорку…

– Он не курит, – перебила ее Сашенька.

– Это неважно. Махорку он всегда сможет обменять у курящих на то, что ему нужно. Еще пошлем соль, хотя бы два-три спичечных коробка. Еще сахар. Еще носки теплые – это я быстренько свяжу…

– Но сейчас лето?

– Ну и что? За летом придет осень, а там и зима. Еще хорошо бы обувку. Какой у него размер ноги?

– Откуда я знаю!

– Ну ничего, можно на номер-другой побольше. Например, возьмем сразу сорок третий или даже сорок четвертый. Ботинки на крепкой подошве, а лучше кирзовые сапоги. Еще портянки. Еще хорошо бы кусок сала. А больше, пожалуй, и не возьмут. И так я много наговорила. Да, конечно, сухарей. Сухари всегда нужны.

– Ма, а вкусненького?

– А там любая крошка вкусненькая. Ладно, начнем собирать – видно будет.

– А пирожков? Ему очень нравятся твои пирожки. Он их всегда хвалил.

– Можно и пирожков. Пирожки пропадут не сразу.

– А почему они могут пропасть?

– Во-первых, может слопать охрана. Во-вторых, после того, как ты передашь свою передачку, она попадет к нему не раньше, чем через несколько дней.

– Почему?

– Пока проверят. Да то, да се. Там каждый кусочек на просвет смотрят – вдруг диверсия. Правда, сейчас война, может, у них что-то меняется. Дело может обернуться по-всякому. Так что охрана сейчас должна дрожать не меньше узников. Немцы, если так и дальше пойдет, в ноябре уже будут на нашем пороге. Немцы умеют воевать. Хотя их умный Бисмарк и просил никогда не воевать с Россией, но они его не слушаются. За четверть века второй раз полезли на нас. Дураки.

– Ма, а ты веришь в нашу победу?

– Я! Конечно. Даже если сдадим Москву. Однажды уже сдавали…

– Но он же ни в чем не виноват, я уверена!

– Конечно, не виноват. А они и не ищут виноватых. У них другие задачи.

– Как ты во всем разбираешься? Ты ведь газет не читаешь, радио не слушаешь? Почему ты так уверенно говоришь?

– Смешная ты, доченька. Зачем мне газеты, когда у меня свои глаза, свои уши, своя голова на плечах? Думаешь, все под гипнозом? Нет. Таких, как я, тоже много. Сегодня многие понимают все так, как будет сказано об этом во всеуслышание во всех газетах, лет через двадцать. Многие все понимают, но молчат. Жизнь дороже, даже такая…

– А почему ты считаешь, что лет через двадцать что-то изменится?

– Почему? Да потому, что, слава Богу, ничто не вечно. И раньше бывали тираны и рабство. Пока тиран жив, все клянутся ему в любви. А как только мертв… тогда только ленивый не лягнет мертвого льва.

– Ма, не обижайся, но как-то не верится…

– Верится не верится, а все будет именно так, как всегда бывало – все вернется на круги своя.