— Да, но впоследствии кое-кто выразил свое возмущение его непомерной жадностью, — заметил секретарь, намекая на недавние бунты, на которые народ созывали церковные колокола.

— Знаю, в Милане и в Павии были повалены «шесты свободы», — признал граф Нава, — а самые злонамеренные нападали на якобинцев из Народного общества. Но положение становится невыносимым. Казна пуста, французы уже конфискуют одежду, обувь, нательные рубашки. Конечно, я понимаю, им необходимо экипировать армию, но нельзя же делать это, раздевая народ!

Секретарь почтительно улыбнулся этой вспышке праведного гнева у своего принципала, человека, славившегося необыкновенной мягкостью и терпимостью.

— Говорят, Бонапарте потерпел сокрушительную неудачу при попытке взять штурмом Мантую, — доверительно сообщил он. — И еще ходят слухи, что тридцать тысяч австрийцев высадились в устье По.

— Слухи, друг мой. Слухи, и ничего более.

— Стало быть, вы полагаете, что ничего из этого не выйдет?

Молодой человек не любил австрийцев, терпеть не мог французов и радовался, когда они уничтожали друг друга на поле боя.

— Полагаю, когда к горлу приставлен нож, разумнее заплатить, — сказал между тем комендант.

— Но это же совершенно несправедливо!

— Вся человеческая история состоит из несправедливостей. А когда несправедливости творят победители, это называется чрезвычайными мерами.

— Значит, пока кругом рушится мир, мы должны продолжать искать протеже мадам Грассини.

— Должны, мой юный друг, — с горечью подтвердил граф. — И если нам повезет и мы найдем ее, мы сможем извлечь из этого большую выгоду, особенно сейчас, когда Бонапарте был вынужден спасать свою певицу от разъяренной толпы, собравшейся под окнами ее дома.

— Джузеппина Грассини, спасенная солдатами Наполеона, — саркастически заметил молодой человек. — Победитель в битве при Лоди берет под защиту куртизанку!

— Прошу вас, замолчите, — нахмурился комендант.

«Этот Бонапарте — тип холерический и мстительный», — подумал он.

В комнатах особняка зазвучали шаги и приглушенные голоса. Дворецкий поспешно открыл двери и едва не был опрокинут французским офицером в сопровождении двух солдат.

— Чему обязан таким визитом? — невозмутимо спросил граф Франческо Нава, взглядом удерживая на месте своего горячего секретаря.

— Гражданин Нава, у меня есть приказ окружного судьи препроводить вас в уголовную тюрьму, — твердо отчеканил офицер.

— Мягко говоря, странное распоряжение, — невозмутимо заметил граф Нава.

— В Милане пролилась кровь, гражданин. Вы представляете народ, запятнавший себя этими преступлениями.

— Я? — улыбнулся городской комендант, не пытаясь, впрочем, заявить о своей невиновности.

— Вы, гражданин, а также ваши друзья: Бельджойозо, Таверна, Арригони, Мельци и другие.

— Что ж, по крайней мере, я буду в хорошей компании, — ответил граф Нава, готовясь последовать за вооруженным конвоем.

23

Дверь была приоткрыта, и Рибальдо не пришлось стучать. Обрубок из Кандольи узнал его. Когда разбойник закрыл дверь, Обрубок зажег свечу.

— Где девочка? — спросил Рибальдо, быстро оглядев помещение.

— Я ее не нашел, — признался безногий.

— Что значит — ты ее не нашел? — Рибальдо едва сдерживал гнев.

— Она сбежала.

— Хочешь, чтобы я поверил, что какая-то девчонка сбежала от Обрубка из Кандольи?

— Я ее даже не видел.