Его проступок? Но который? То, что он ослушался приказа на поле битвы? Или тот, что не дает ему спать спокойно на протяжении вот уже трех лет? И Джон все знает… наверняка знает его ужасную тайну! Иначе зачем бы ему делать то, что он сделал там, на Драммоси-Мур? А теперь наверняка он всем рассказал… Родные не захотят его, Аласдара, видеть. Они от него отрекутся. Дважды он не подчинился отцу, дважды по его вине погибли родные люди… А может, все повторилось и в третий раз, на Драммоси-Мур?

– Джон, мой брат, никогда меня не простит, – едва слышно пробормотал Александер, устремив взгляд на крошечный клочок неба, который было видно в окно. – Остальные – тоже, когда узнают, что я нарушил приказ отца. Братья пытались меня удержать, чтобы я не лез в бой, но я никого не послушал. И Джон… Джон в меня выстрелил!

Старик молча смотрел на него. Александер никогда не рассказывал ему, что произошло в тот ужасный день, но О’Ши знал, что воспоминания о нем терзают мальчика. Он не раз замечал, как меркнет взгляд лучистых глаз его юного друга. По ночам Александеру снились плохие сны, и он просыпался дрожащий и испуганный. Однако О’Ши этому не удивлялся: битва на Драммоси-Мур стала для четырнадцатилетнего юноши огромным испытанием, изменила его мировосприятие.

Он и сам предпочел бы не видеть во сне изрубленные, расчлененные, плавающие в крови человеческие тела, не слышать стонов и призывов тяжелораненых бойцов. Лучше бы он тоже умер в тот день… Но Господь распорядился иначе. И только наткнувшись на Александера, лежавшего среди умирающих на усыпанной инеем болотистой равнине, О’Ши понял почему. Душа у мальчика была чистая, ее стоило спасти, и эту обязанность Провидение возложило на него.

Невзирая на окружающую их грязь, рана Александера заживала хорошо. Лечение, которое мальчик получил в те несколько недель, которые прошли после сражения, сделали свое дело. Ему очень повезло: О’Ши отлично разбирался в травах, и это позволило мальчику избежать ужасных страданий, которые сейчас терпел его пожилой наставник. «Счастье, – думал О’Ши, – что дни мои сочтены. Жить мне осталось несколько дней, не больше». И пускай нового 1746 года ему не дано было увидеть, свою миссию он исполнил.

* * *

Холод пробирал до костей. Заключенные сбились в кучу, пытаясь хоть как-то согреться в зловонной тесноте тюремной камеры. Смрад здесь стоял невероятный, однако он перестал раздражать Александера – мальчик к нему попросту привык. Стоны и крики, лязг цепей, скрежет ключей в замочной скважине – все эти звуки давно стали обыденными. Они, словно заунывный напев, сопровождали его от рассвета до заката.

Однако в этот вечер атмосфера в камере была иной – голоса звучали веселее обычного, временами раздавался смех. «Они празднуют день рождения принца, мой мальчик, – объяснил О’Ши. – Сейчас у нас декабрь, значит, скоро будет Nollaig[28], а следом за ним наступит Hogmanay[29] – последний день Bliadhna Thearlaich[30]».

Свистящее дыхание пожилого священника порождало облачка белого пара, инеем оседавшего у него на усах и бороде. У старика был сильный жар, крупная дрожь сотрясала его исхудавшее тело, источавшее сильный запах гниения. Вот уже три дня О’Ши отказывался от пищи и заставлял мальчика съедать свою порцию. «Тебе понадобятся силы, Александер Ду…» Он так ослабел, что даже не мог рассказывать. Александер знал, что очень скоро смерть придет за его другом.