Может быть, она слишком спешила прощать всех, и в особенности — Маноло. Но, зная, как тот привязан к своему отцу, она понимала, что он никак не мог смириться с обвинениями в его адрес и всеми силами пытался спасти его от порицания и дурной молвы. В любом случае, несмотря ни на какие обиды и перенесенные унижения, любовь все еще жила в самой глубине чуткого сердца Граси и теперь, казалось, как никогда была крепка и сильна.

— Граси! — вернул ее к действительности голос Маноло. — Через три недели меня выписывают, может, до этого времени тебе удастся уделить мне время и поговорить?

Под его выжидающим взглядом Граси почувствовала, как силы оставляют ее.

— Хорошо, — вырвалось наконец из ее пересохшего горла, — ты хотел услышать о моей жизни?

И она начала рассказывать Маноло обо всем, что случилось с ней за последние шесть лет, стараясь опускать печальные подробности и весело подтрунивая над собой. Маноло звонко рассмеялся, и этот смех наполнял сердце Граси теплотой и покоем. Он действительно выздоравливал, и все остальное не имело для Граси абсолютно никакого значения.

Ее рассказ подходил к концу, когда в дверь палаты постучали. Граси быстро отпустила руку Маноло, которую нежно сжимала.

— К тебе пришли, — сказала она бодро и улыбнулась входящей в дверь ослепительной красавице, несущей большую корзинку с фруктами.

— Изабелла! — радостно поприветствовал посетительницу Маноло, и Граси пришлось оставить их наедине.

Однако она сумела побороть ревность, лишь когда во время обеденного перерыва снова осталась с Маноло наедине.

Через три недели состояние Маноло не вызывало уже абсолютно никаких опасений и он уверенно шел на поправку. Но выздоровление приносило ему не только радостные мысли. Маноло понимал, что не сможет поступить с Граси так, как намеревался, и ломал голову над тем, что, отказавшись от мести, сможет сделать для отца, кроме того как ежедневно демонстрировать ему свою любовь и привязанность.

Он с превеликим трудом уговорил Граси присматривать за ним и после выписки, сославшись на то, что она самая лучшая сиделка, о какой только может мечтать любой больной. Чарли без возражений отпустил ее, надеясь, что Граси удастся найти способ убедить Маноло поправить финансовые дела клиники.

Вилла Морадильо привела Граси в восхищение.

— Изумительно, — прошептала она, — как жать, Маноло, что ты не можешь отчетливо видеть это!

— Мне совсем не обязательно видеть, образ дома живет в моей памяти.

Еще раз оглядевшись, Граси поняла, что отныне этот образ останется и в ее памяти тоже. Останется навсегда. Это было самое красивое место, в котором ей когда-либо доводилось бывать.

— Мне кажется, что я знаю здесь каждый клочок земли, каждую веточку… — сказал Маноло. — Я люблю эту землю так сильно, что, может быть, никто, кроме отца, не поймет всю глубину этой любви. Я хочу жить здесь и видеть, как мои дети растут и играют на этой земле…

Маноло умолк и задумался, казалось, совсем забыв о Граси, а ей вдруг пришла в голову мысль, что столь сильная любовь к семейному очагу может заставить Маноло пойти на что угодно, лишь бы сохранить его. Граси едва заметно поёжилась.

Она попыталась представить, какую женщину Маноло посчитает достойной себя. Ведь не каждая подойдет на роль жены и матери продолжателей рода, не каждая сумеет влиться в атмосферу этого дома, принять на себя вековые традиции и сложившиеся здесь устои.