Пришел Ирландец, принес поднос со жратвой.

Как мог, левой рукой, я принялся набивать все еще чешущееся брюхо. Да, не ресторан «Прибалтийской», конечно… И не «Рустерман», в котором я настоящий никогда не был. Его и не существует-то, наверное, — выдумка Стаутова!..

Когда я поел, Ирландец отобрал поднос и сунул мне банку с биоколлоидом.

— Мажься теперь сам! Я не брат милосердия…

— Спасибо! — сказал я. — Кликуху Ирландец тебе, наверное, дали за цвет причесона?

— Не твоего ума дело! — Рыжий ушел.

Я смазал биоколлоидом места былых ожогов, не забыл пройтись по ободранной браслетами пояснице, потом поставил банку на пол и решил поспать. Время и сон лечат любые раны — как телесные, так и душевные.

Глава 29

Мне снились раскаленные утюги, Ингины груди и зеленоглазые женщины-подростки с волосами а lа Милен Фармер. Я и во сне помнил, что Ингины прелести — это табу и не без успеха вызывал видение ягодиц Лили. Но Лили поворачивалась ко мне лицом, и у нее оказывался большой выпуклый живот (барабан, как сказал бы охранник Игоряша), и вновь возникала логическая цепочка «беременность et cetera», и я в ужасе просыпался.

Время на часах понемногу продвигалось вперед. 14.18. Потом 16.47. Потом 19.05. Когда я проснулся в очередной раз, нащелкало уже 21.24.

За окном смеркалось. Сна больше не было ни в одном глазу. Тут же в комнате зажегся свет — Ирландец принес поднос с ужином. Опять консервы.

— Надеюсь, кормлю тебя в последний раз, — мрачно пробурчал он.

— Помнишь, я вчера предрек вашему Алану, что он будет первым? — сказал я, беря левой рукой вилку. — Вас с Эркюлем ждет та же участь!

— Заткнись, сучье вымя! — рявкнул он, и что-то в его главах подсказало мне: рыжий уже думал об этом совпадении. — Простая случайность.

— Может, случайность, а может, и нет. После вас с Эркюлем будет уже закономерность. Жаль только, ни ты ни он об этом уже не узнаете…

— Заткнись, козел! Или я вобью твой поганый язык в глотку! — Он подскочил к дивану и замахнулся. Но не ударил. Лишь сверкнул глазами и выскочил из комнаты.

Я удовлетворенно хмыкнул: врага надо выводить из себя любыми путями. Это всегда на пользу… Эх, если бы можно было завтра вывести из себя такого врага, как вилфаг!..

Душу вновь тронула тревога. За нею явился и страх, и я никак не мог с ним совладать. Так, наверное, трясется накануне казни приговоренный к смерти преступник. Мне вдруг показалось, что я и есть приговоренный, и завтра придет неизбежный конец. Если президент не помилует указом…

Рыжий мне отомстил — не пришел за подносом. Но когда я, пытаясь поставить поднос на пол, разбил стакан, убирать пришлось мстителю.

— Может, перекинешь браслет на левую руку? — спросил я его. — Замучился…

— Перебьешься, недолго осталось мучиться! — Он погасил свет и вновь предоставил меня цифрам на часах и собственным страхам.

За окном совсем стемнело. Я лежал в полузабытьи, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Часы отсчитывали минуты, которые медленно складывались в часы. Возможно, это последние часы моей жизни. Если завтра проговорюсь, где шкатулки, — конец. Такие ребята свидетелей не оставляют. Причем им совершенно безразлично, имею я представление о содержимом шкатулок или нет.