Толстяк и угрюмый нависали надо мной, будто две плакучих ивы над речкой. В правой руке угрюмый держал утюг, в левой — поролоновую губку. Рыжий стоял у окна, сматывая в бухточку остатки бельевого шнура.

— Продолжим, — сказал толстяк. — У вас есть последняя возможность сказать, куда вы спрятали похищенное.

— Не прятал я ничего! — прорычал я: душу мою переполняла злоба. — Жив останусь — вам конец! Ты, морда, будешь первым!

— Ой, боюсь-боюсь-боюсь! — осклабился угрюмый. Загнал мне в рот поролон. И поставил на живот утюг.

Это было последнее, что я помнил отчетливо. Дальше все смешалось.

Адская боль… «Где похищенное, Метальников?»… Адская боль… «Где похищенное?»… Чей-то голос (мой?): «Не зна-а-аю!»… Вонь горелого мяса… «Сейчас я испеку тебе яйца, козел!»… Чей-то стон… «Говори, где похищенное!»… Опять боль… «Обоссался, сучье вымя!»… Хочется вопить, но кляп… «Где похищенное, Метальников?»… Тело пожирает огонь… «Не переборщить бы, Костя!»… Огонь подбирается к сердцу… «Хватит, Костя, хватит! Шеф нам башку оторвет!»… Укол в плечо, и вокруг распахивается спасительная тьма…

Глава 28

Меня опять лепили, как пластилиновую фигурку. И вновь втыкалось в грудь копье. Втыкалось и останавливалось, на какой-то микрон не добравшись до сердца. И растерянные зеленые глаза плавали над миром, будто воздушные шарики…

Когда я пришел в себя, часы показывали 8.17. Боли не было. Правая рука закинута за голову. Хотел ее поднять — не слушается. Потом понял: на руке браслет, не пускает. Полежал немного. В памяти одно за другим всплывали события недавнего прошлого. Будто кто-то сдавал карты, а моя голова была игральным столом, впитывающим номинал… Тройка — я Арчи Гудвин, который совсем не Арчи Гудвин… Семерка — меня похитили… Туз — меня прятали… Очко — я жив!

Перевел дух, попытался поднять левую руку. Та, неожиданно, оказалась свободной. Перенес ее к промежности, шевельнул пальцами, пощупал.

Главные мужицкие инструменты были целы. Что ж, и на том спасибо, парни!..

Тут же зачесался живот, возле пупка. Я перенес руку туда. Пальцы коснулись чего-то липкого и прохладного. Боли по-прежнему не было. В голове окончательно прояснилось, и понял, что лежу на диване. Голый…

Чуть слышно стукнула дверь. Я посмотрел в ее сторону.

В комнату вошел рыжий с какой-то баночкой в руках. Приблизился, скрутил с баночки крышку и принялся мазать то место на животе, где чесалось, чем-то липким и прохладным.

— Это биоколлоид, — пояснил. И вдруг заорал: — Эй, он пришел в себя!

Биоколлоид — это хорошо. Это не только избавление от боли, это излечение ран в течение ближайших шестнадцати часов. В том числе и ожогов третьей степени…

Вновь стукнула дверь. Толстяк.

— Как вы себя чувствуете, Метальников?

— Вашими молитвами… — Губы и язык слушались.

— Шутите? Это хорошо.

— Оклемался, дружок? — А вот и угрюмый. — Твою маковку, сигареты кончились! Пойду сбегаю. — Угрюмый выкатился из комнаты.

— В сортир здесь пускают? — спросил я. — Или под себя?

— Пускают. — Толстяк глянул на рыжего. Меня отсоединили от трубы, проводили до ветру.

А когда привели назад и вновь приковали, толстяк сказал:

— Сейчас вас покормят.