— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался я и вспомнил, что такой вопрос чуть ранее он задавая мне. — Идти можете?

Он поворочался пару минут, покривлялся, но потом встал на ноги, сделал шаг, другой.

— Идемте! А то скоро охранник забеспокоится, почему мы так долго.

Инга поправила парик, я прилепил бороду, Кунявский проделал обратные манипуляции с видаком. Потом наше трио покинуло лабораторию и отправилось в обратный путь.

— Все в порядке, Борис Соломонович? — поприветствовал Кунявского на выходе охранник.

— В полном, Володя. Дождись меня завтра. Обязательно! Пять кусков твои.

Нас выпустили на волю и заперли дверь. На прощанье охранник помахал рукой.

Обратно мы ехали в другой диспозиции — за руль пожелала сесть Инга, и я не стал сопротивляться. Когда подкатили к дому Кунявского, я глянул на часы. Оставалось пять минут…

— Ну? — спросил доктор. — Я пошел?.. Было очень приятно провести с вами время.

Он опять отчаянно трусил: что мешало мне сейчас вогнать ему пулю в затылок? А потом выкинуть труп из салона и удрать?.. Очень подходящая ситуация! Вон и фонарь, возле которого мы остановились, почти не горит! Да, конечно, мимо время от времени проносятся машины, но их мало. Пропустить очередную и выкинуть тело — никаких трудов!.. Впрочем, нет. Тогда бы в салоне остались следы крови. Можно поступить гораздо умнее. Дать пленнику возможность выйти на тротуар, а потом вогнать пулю в затылок. От Кунявского прямо-таки веяло уверенностью, что именно это его и ждет, несмотря на все мои заверения…

— Подождите! — Я коснулся рукой докторова плеча. — Скажите, Борис Соломонович… Как вы живете? Неужели вас никогда не мучает совесть?

Он принужденно хохотнул, обернулся. Глаз его в темноте не было видно, но я и так знал, что они переполнены цинизмом.

— Совесть? — Плечо доктора дернулось. — Дорогой мой Арчи… Извините, я уж так и буду называть вас… Совесть, Арчи, понятие ирреальное и в наше время не модное. Совестью сыт не будешь, а кушать хочется каждый день…

Его понесло. Слова полились рекой. Наверное, неопределенность последних минут так истерзала душу, что ему не просто вещать — вопить хотелось.

Я послушал немного. А потом сказал:

— Ладно, ступайте. Господь с вами!

Он замолк на полуслове, вздохнул.

— Идите, идите.

И он пошел. Выбрался из машины, глянул на меня. Разумеется, увидел лишь отражение далеких окон собственного дома. Сделал по направлению к подъезду шаг, другой, третий… Плечи его опускались все ниже, ниже — думаю, ему очень хотелось кинуться на тротуар, прижаться, раствориться в асфальте…

— Поехали, малышка, — сказал я.

— Может быть, для гарантии все-таки…

И тут едва тлевший фонарь вспыхнул. Кунявский оглянулся. Лицо его было мертвенно-белым, словно у покойника, но плечи распрямились.

— Попомни мое слово — он нас продаст, когда вспомнит! Увидит сейчас в прихожей своего Будду и все вспомнит…

— Поехали! — повысил я голос. — Через сто метров остановишься.

Едва мы тронулись, освещенная фонарем фигура скрылась за кустами. Представляю, какое облегчение он сейчас испытал. Словно заново родился…

Миновав следующий фонарь, Инга остановила «Забаву». Я продолжал смотреть в заднее стекло.

— Чего ты ждешь?

— Выключи габариты!

Она послушно утопила кнопку.

— Чего ты ждешь, конь в малине?

Огни приближающейся машины выхватили из темноты Ингино лицо: она смотрела на меня с естественным недоумением.