– Ага, только не в нашей стране, – Эдик икнул и оперся на зеленую стену возле мусоропровода.

– А вот здесь может быть некоторое рассуждение. – Леня еще раз отхлебнул водки из горла, запил, поморщился пару секунд, снова запил и продолжил: – Человек, который вдруг познал все, может разочароваться в том, что дает ему мир. И в том, что ничего нового ему не познать, потому что он познал все.

– Но мы не можем познать все, – ответил я, – зачем делать такие нереальные допущения? Это уже какая-то абстракция. Познать все – это, наверное, самое страшное наказание. Если б я представлял себе свой личный ад, я бы представил его как место, наподобие нашего мира, но в котором я познал все. И вот тогда как раз я буду мучиться от скуки. Нечем занять свой мозг, ведь куда ни плюнь, ты все уже знаешь, все для тебя вторично. Это поистине ужасно.

– Никогда ты не представишь себе свой личный ад, – сказал Леня. – Если и есть свой ад, то он будет таким, которого ты не можешь ожидать. Может, ты уже в аду? Вот прямо сейчас в своем личном аду?

– Может, и в аду, – я не стал спорить.

– А рай? – Эдик закурил.

– А что рай? – спросил я.

– Если ты будешь жить вечно в раю, – у Эдика заплетался язык, но мыслил он пока, казалось, ясно, – ты рано или поздно познаешь все. За бесконечное количество времени, проведенное в раю, новая информация для тебя закончится, и ты окажешься в своем личном аду, в том, который ты только что описал, где все вторично.

– А вот для меня это не было бы адом, – сказал Леня, – подумаешь, познал все. Я бы занялся творчеством. Даже познав все, у тебя всегда остается пространство для творчества. Ведь удовольствие можно испытывать не только за счет получения информации, но и за счет создания информации. Творчество – это создание информации для других. Я бы творил и радовался жизни в раю или в аду, тут как посмотреть.

– Да? – усмехнулся я, – а если все люди в твоем личном аду познали все и твоя информация для них вторична, и ты никому не интересен? Ты вдвойне будешь страдать из-за невозможности реализоваться творчески и из-за отсутствия новой информации. Это равносильно тому, что оказаться в пустоте. В такой пустоте, где нет вообще ничего.

– А я улечу на другую планету, – кривляясь, произнес Леня и отхлебнул водки из горла. В этот момент я своей хмельной головой вспомнил про Еву и предложил благородным джентльменам переместиться ко мне на кухню.

* * *

Облокотившись на холодильник, я смотрел в окно, пытаясь собраться с мыслями. Пол-литра водки в моем организме сильно били по сознанию. На часах половина пятого, и на улице уже смеркалось. Леня сидел напротив меня за столом.

– …нет, Сократ не мог просто выкинуть чашу с ядом, – пробубнил Леонид, – его бы все равно убили.

– Но так он совершил самоубийство, – я с трудом шевелил заплетающимся языком, – а самоубийство – это грех. И ему ведь не было страшно.

– По словам Платона, – Леня подпер кулаком щеку, – или Аристотеля… нет, Платона, точно Платона… по словам Платона, Сократу не было страшно. Потому что вся жизнь Сократа была подготовкой к смерти.

– Можно подумать, только у Сократа так. Вся жизнь любого человека – это подготовка к смерти, – я сел на корточки на пол, – и все равно всем страшно.

– Как сказал какой-то классик, не помню уже кто: «Жизнь – это драма, которая заканчивается трагедией», – Леня икнул, заканчивая фразу, и выпил.