Свобода пахла бензином, нагретым асфальтом, травой и совсем чуть-чуть — пирожками.

— Странно ощущение… Какой-то сюр. — Катя проводила взглядом автомобиль с мигалками, проехавший мимо по Лубянскому. — В этом мире мы в федеральном розыске. В том уже почти наступил конец света — и ничего! Все как раньше.

— Ну… Видимо, иногда большие неприятности происходят без спецэффектов. — Я пожал плечами. — Ты уже придумала, куда мы пойдем гулять?

— Да, мой ярл! — Катя снова поймала меня за руку и на этот раз уже не отпустила. — Будем пить кофе и есть пирожные. Недалеко и недолго — так что судьбы мира подождут.

— Подождут, — кивнул я. — Мне кажется, я заслужил выходной… Или полвыходного.

— Четверть. — Катя засмеялась и потянула меня к дверям. — Нам сюда!

Не знаю, какой был день — с режимом погружения в вирт почти «24/7» я давно потерял счет времени — но, судя по всему, рабочий. Кафешка почти пустовала, и заказ принесли буквально через пару минут. Я думал, что разлюбил сладкое лет двадцать назад — но неожиданно для себя съел все и тут же потребовал еще.

— Ты сегодня какой-то… другой. — Катя ковырнула свое пирожное ложечкой. — Улыбаешься.

— Ну, солнышко… А обычно нет?

— Обычно нет. Обычно вот такой. — Катя сдвинула брови, поджала губы и устремила взгляд куда-то вдаль. — У тебя там случилось что-то хорошее?

Ну, я отыскал еще один осколок «Светоча», получил в подарок волшебные соколиные крылья, восстановил власть юного хана и прилюдно обезглавил одного из сподвижников его отца. Но радовался — ведь радовался? — я не этому.

— Что-то хорошее?.. — Я протянул руку и накрыл Катину ладонь своей. — Знаешь, тут скорее просто отсутствие чего-то плохого. Это считается?

— Это — считается, — отозвалась Катя. — Кушай пироженку — а то отберу!

Следующие несколько минут прошли в почти полной тишине. Я сосредоточенно жевал и пил кофе. Думать это, впрочем, не мешало — и я как вроде бы сообразил, в чем дело.

Всего за пару месяцев прожитых в мире «Гардарики» я уже успел привыкнуть к такой неприятной штуке как предательство — а заодно и к тому, что чуть ли не каждый здесь втайне (или не втайне) желает меня прикончить. Суровые нравы, жестокое время. Тлен, мрак и беспросветная тоска — и во всей этой серости любые по-настоящему человеческие поступки сияли куда ярче, чем сияют звезды самой темной ночью.

Веор — рыжебородый здоровяк, буквально свалившийся мне на голову с неба — вел людей через йотун знает какими тварями заполненные земли на востоке. И не потому что ждал награды — просто вряд ли мог поступить иначе. Есугей сошел с ума и собирался убить меня, чтобы завладеть драгоценными осколками — но все-таки нашел в себе достаточно воли и отваги, и вместо этого спас мне жизнь ценой своей. Бессмертная богиня спустилась из Небесных Чертогов на землю, чтобы уберечь нескольких чужих детей… и одного бестолкового Видящего, сдуру схватившего непосильную ношу. Темуджину достаточно было сказать всего одно слово — и Джаргал отправил бы Вацлаву мою голову на пике, но юный хан сдержал слово, данное еще его отцом… И только Великое Небо знает, чего это будет ему стоить.

Шестеренки Рагнарека уже раскрутились, взбивая тягучее бытие этого мира — и все, что до этого пряталось где-то в глубине, теперь поднялось на поверхность. И в этом омуте водилось не только плохое. Серый мир стремительно терял свои пятьдесят оттенков, делился на белое и черное и неизбежно ставил каждого перед выбором.