Проезжая через населенные пункты, мы останавливались кушать. Встречаясь с местным населением, беседовали на военную тему. Во время этих бесед у меня часто наворачивались слезы — любовь и преданность к Советской родине и глубокая ненависть к врагу проявлялась в этих беседах. Одна какая-то старушка во мне нашла большое сходство с ее сынком Федей. С плачем она пожимала мне руку…

Посмотрел на наши поля и нивы. Видел брянские, орловские, белорусские, украинские. До чего богатый урожай! Душа кровью обливается, когда вспоминаешь, что большая часть этого добра должна погибнуть. Народ идет на жертвы сознательно, с жалостью, с чувством полного понимания обстановки, жгут свои хаты, уничтожают скот. Конечно, это стоит больших усилий и переживаний, чтобы уничтожить свое добро, создаваемое их прадедами, дедами или ими самими. Все в один голос заявляют: “Ну, это ничего, наживем новое — лишь бы Гитлера разбить”.

Наверное, сегодня уезжаю дальше. С места своего назначения рассчитываю еще написать Вам пару строк.

О здоровье и жизни Вашей на новых местах спрашивал в письме, буду надеяться, что все обстоит благополучно. Наладила ли связь с мамой и Аней, а также с Соней? Напиши мне письмо через наркомат в адрес Упр. НКГБ гор. Николаева (Украина). Напиши о Витьке, о себе и обо всех наших.

Крепко Вас целую

Ваш (подпись)».

Судя по подписи, письмо это — как и ряд последующих — отпечатано на машинке. В данное время оно хранится в Николаевском музее, и потому мы обращаемся к тексту в книге, написанной его заведующей.

Нет, видимо, смысла объяснять, что это послание было отправлено не обыкновенной почтой, а по линии «конторы» — это гарантировало быструю и надежную его доставку, а также и то, что письмо не будут читать те, кому это не надо. Разумеется, соответствующую цензуру оно проходило — война есть война, — но читали свои люди, знавшие, что автор может написать несколько больше, нежели обыкновенный «корреспондент», как тогда называли отправителей и получателей почтовой корреспонденции.

Ведь в этом письме сказано очень много — не только о том, что происходило вокруг Виктора Лягина, но и о нем самом, видно, как открывается здесь его душа — истинного патриота и человека из народа, готовящегося принести себя в жертву во имя этого народа, во имя своей Родины. Ведь Лягин, в отличие от романтически настроенных комсомольцев, только что оставивших школьную парту и стремившихся отправиться во вражеский тыл со специальным заданием (а таких было немало, и самый яркий пример — Зоя Космодемьянская, служившая в военной разведке), прекрасно сознавал, что его ждет. Профессиональный разведчик, он, думается, имел достаточное представление об абвере и гестапо, об их эффективности и методах работы — не только по поиску вражеских для них агентов, но и по организации допросов, получению информации… И здесь, в отличие от Америки, не будет никакого дипломатического прикрытия, и в консульство за помощью не побежишь, а в качестве многоопытного резидента, который всегда поможет найти выход из трудной ситуации, — только ты сам.

…Несмотря на свой, так скажем, лощеный вид — а он явно не стремился сменить заграничный имидж, ему нельзя было, как это говорилось в XIX столетии, «опроститься», — Виктор без всяких проблем находил общий язык с простыми людьми. Недаром же какая-то старушка нашла в нем сходство с сынком Федей, которого ей вряд ли когда уже доведется увидеть: сынок где-то воюет, отступает, а она остается «под немцем»… Отметим, что в письме своем Лягин так и пишет «сынок» — явно ведь, что материнская боль царапнула и его сердце. Конечно, это профессиональный навык — разведчик должен уметь находить общий язык с любым человеком. Однако в тот «особый период» сделать это было гораздо сложнее, нежели в мирное время…

Но вот интересно, как смотрели на Лягина те самые обмотанные пулеметными лентами и обвешанные пистолетами «молодчики» на улицах Киева.