В один из свободных вечеров, 25 сентября, Шура Кобер написал письмо своим родственникам, находившимся где-то в эвакуации:

«Здравствуйте, дорогие родственники дядя Леня, тетя Марцелина, Паулина. Я жив-здоров, чего и вам желаю. Я прибыл сюда в Москву неожиданно, меня послали сюда. Мама с Женей остались там, все живы пока. Я хотел писать письмо к вам, но забыл адрес ваш; потом думаю, дай-ка я напишу на завод к дяде Лене, и послал телеграмму. Мне прежде всего интересно, как вы живете. Нам плохо живется: всё забирают и отправляют в Германию, — но ничего, все это мы обратно заберем. Пусть они не думают остаться хозяевами. Много раз меня били немцы за то, что я отвечал им грубо на вопросы. Но я пока имею силу и жду того момента, чтобы показать им свою силу. Я посылаю это письмо, а вы обратно мне не пишите, потому что меня здесь не будет. Бабка, дед, Клава, Фаня, Катя — все пока живы, на дальнейшее не ручаюсь, что сделают немцы при отступлении. Я написал вам коротенькое письмо, а после войны мы еще встретимся и поговорим тогда, как вы жили и как мы жили. С тем до свидания, остаюсь ваш племянник Александр Кобер.

Повторяю, что больше мне не пишите, потому что меня здесь не будет, меня посылают обратно на работу. Я рад узнать о вас, но время не позволяет…

До свидания. Шура».

Вроде бы совершенно простое личное послание — вот только читать его без волнения невозможно…

Почти два месяца продолжалась их «специальная подготовка» (это официальное название) где-то в лагере под Москвой, а в ночь на 9 октября 1942 года Витя и Шура, а также радистка Лидия Брыткина, комсомолка, направленная за линию фронта по заданию Центрального штаба партизанского движения, десантировались на парашютах неподалеку от села Себино, в нескольких десятках километров от Николаева. С самолета были также сброшены контейнеры с оружием, боеприпасами и медикаментами и радиопередатчик, которые ребята нашли и спрятали в кустарнике, тогда как сами возвратились в город налегке.

Потом в указанное ими место приехали подпольщики и всё забрали…

Правда, тут получился один казус: парашюты за ненадобностью были так и оставлены в «схронах», то есть тайниках, но спрятали их не очень хорошо, а потому какая-то местная жительница один парашют нашла… Добротный белый шелк ей очень понравился, и она, ничтоже сумня-шеся, выкроила себе из него юбку. Получилось очень даже красиво, а потому в этой самой новехонькой юбке из белого парашютного шелка она и поперлась в город на базар. Естественно, что первый же патруль задержал тетку-щеголиху, после чего немцы сначала усадили в указанном месте засаду, потом перекопали все поле — однако уже было поздно, отыскать им ничего не удалось. А рация Николаевского центра заработала вновь, передавая в Москву ценнейшую и очень нужную информацию.

Вот только Анатолий Васильевич Палагнюк, он же Владимир Иванович Андреев, не дождался возвращения юных героев. 12 сентября 1942 года он был задержан гитлеровцами. В тексте справки «Подпольно-партизанское движение в Николаевской области» названа чуть-чуть иная дата: «14 сентября 1942 г. по предательству Соловьевой (бывший чл<ен> Горсовета) на явочной квартире арестован был тов. Пологанюк А. В.». Разведчик более полугода находился в немецкой тюрьме, его допрашивали и пытали, но, так ничего не добившись, расстреляли 29 мая 1943 года…

Далее в справке указывается: «В сентябре этого же <1942> года, выполнив задание “Центра”, были выброшены обратно в тыл врага с самолета на парашютах связисты Кобарь и Хоменко с радисткой и зап. частями к рации. По предательству Круглова (который проник в группу Пологанюка) все упомянутые товарищи при приземлении были арестованы. Вслед за арестами Пологанюка, Кобарь, Хоменко и присланной радистки, последовал ряд арестов чл. п/п организации».