Честно говоря, запинаемся на том месте, где говорится, что Лягин готовил разведывательно-диверсионные группы. Видимо, точнее будет сказать, что он принимал определенное участие в подготовке таковых — все же основная тяжесть этой деятельности, без сомнения, была возложена на сотрудников, имевших опыт разведывательно-диверсионной работы в той же Испании, ну и, возможно, кое-где еще, хотя по каким-то техническим вопросам он и мог кого-то консультировать.

Ладно, вышесказанное примем к сведению, потому как для нас главным и не вызывающим сомнения является тот факт, что Виктор Лягин подал рапорт с просьбой направить его на оккупированную территорию — в Николаев. Но это его желание, что называется, «не нашло понимания» у вышестоящего руководства. Во-первых, как мы уже говорили, Виктор Александрович был руководителем отделения научно-технической разведки — а это, особенно в условиях войны, был важнейший участок деятельности. Во-вторых, для работы в Николаеве требовался инженер-кораблестроитель, а Лягин, насколько мы помним, окончив ленинградский Политех, получил специальность «инженер-механик по конструированию автомобилей и тракторов». Были и еще серьезные «противопоказания», о которых написал в своей книге Павел Анатольевич Судоплатов:

«В тыл противника он отправился по собственной инициативе. Поскольку до этого Лягин работал в США, достаточного опыта контрразведывательной работы у него не было, но он горел желанием отличиться на войне. Его вело бесстрашие.

Он оставил семью, все свои привилегии руководящего работника, даже личную автомашину, что было в то время большой редкостью, которую он привез из-за границы. Несмотря на мои возражения, добился приема у Берии и лично подписал рапорт у руководства Наркомата внутренних дел о направлении его резидентом в Николаев накануне оккупации города. Обосновывал Лягин свое решение тем, что возглавить резидентуру крупных портовых районов, захваченных противником, может только человек, имеющий хорошую инженерную подготовку. Такая подготовка у него была. Однако мы категорически возражали против этого, зная, что он был довольно обстоятельно осведомлен о работе нашей разведки за кордоном. И назначение такого человека на рискованное дело противоречило нашим основным принципам и правилам использования кадров».

Понятно, что если бы Лягин оказался в застенках гестапо и, паче чаяния, «развязал язык» на допросах, то это могло иметь для разведки катастрофические последствия. Как нам известно, разведчик сохранил верность присяге — и враг от него ничего не узнал. Впрочем, гитлеровцам не удалось узнать и того, кем был на самом деле «инженер Корнев» — у Виктора, разумеется, была и «отступная легенда» на случай провала. Но речь о том еще впереди.

А вот на слова генерала Судоплатова о том, что «достаточного опыта контрразведывательной работы у него не было», следует обратить особое внимание — именно этот момент имел для разведчика роковые последствия.

Итак, Лягин подал рапорт с просьбой направить его в Николаев. Рапорт не подписали. Думается, что Павел Фитин — на правах не только начальника разведки, но и друга — убеждал Виктора, и, вполне возможно, не раз, переменить свое решение. Бесполезно! Лягин настаивал на своем и, в конце концов, добрался до самого Лаврентия Павловича. Хотя официально Наркомат госбезопасности еще не возвратили в лоно НКВД, всем уже было ясно, что так и будет, а потому для сотрудников обоих народных комиссариатов Берия представлялся высшей инстанцией.